К тому же как прикажете понимать ваше «попал в чьи-то руки»?
Это очень неопределенно.
Можно быть в чьих-то руках, не будучи в них.
И не быть, будучи целиком.
И потом разве можно кого-то выдавать.
— Он словно любезно разъяснял.
— Я ни разу не дал себе увязнуть — ну так, чтобы по горло, и, что бы там ни было и как бы там ни было, никогда ничего в таком роде не боялся.
— В этих разъяснениях имелось нечто сдерживающее Стрезера, и, пользуясь его молчанием, Чэд продолжал.
Следующей фразой он как бы протягивал руку помощи Стрезеру: — Неужели вы не понимаете, как я люблю сам Париж!
Эта неожиданная развязка и в самом деле ошеломила нашего друга.
— Ах, вот оно что! — негодовал он.
Однако улыбки Чэда хватило, чтобы развеять его негодование.
— Разве этого недостаточно?
Стрезер было задумался, но ответ вырвался сам собой:
— Для твоей матушки — нет, недостаточно!
Однако, высказанное вслух, это утверждение показалось скорее забавным, оно лишь вызвало у Чэда приступ смеха, настолько заразительного, что Стрезер и сам не устоял. Правда, он тут же справился с собой.
— Позволь уж нам придерживаться собственной версии, — заявил он.
— Но если ты и вправду полностью свободен и так независим, тебе, мой милый, нет оправдания.
Я завтра же напишу твоей матушке, — добавил он.
— Доложу, что убедил тебя.
Это сообщение, видимо, вновь подстегнуло в Чэде интерес:
— И вы часто ей пишете?
— Постоянно.
— И длинные письма? Каков наглец!
Стрезер уже терял терпение:
— Надеюсь, они не кажутся ей слишком длинными.
— О, без сомнения.
И так же часто получаете ответ?
Стрезер вновь позволил себе помолчать.
— Так часто, как того заслуживаю.
— Матушка, — сказал Чэд, — пишет прелестные письма.
— Ты никаких не пишешь, милый мой. — И Стрезер, задержавшись у закрытой porte-cochère, остановил на молодом человеке внимательный взгляд.
— Впрочем, Бог с ними, с нашими предположениями, — добавил он, — раз ты и вправду ничем не связан.
Чэд, однако, счел свою честь задетой:
— Никогда и не был, смею утверждать.
Я всегда — да, всегда, поступал только по собственному усмотрению.
— И тут же добавил: — Сейчас тоже.
— Вот как? Так почему же ты здесь?
Что тебя держит? — спросил Стрезер. — Ведь ты давно уже мог уехать.
Чэд в упор посмотрел на Стрезера и, откинув голову, сказал:
— По-вашему, всему причина — женщины?
Казалось, он был глубоко удивлен, и слова, в которых он это удивление выразил, прозвучали на тихой улице так отчетливо, что Стрезер было испугался, но вовремя вспомнил, что они говорят по-английски и, следовательно, вне опасности.
— Стало быть, вот как вы думаете в Вулете? — продолжал наступать на него молодой человек.
Вопрос был не в бровь, а в глаз; Стрезер изменился в лице: он сознавал, что, говоря его же словами, сел в лужу.
Видимо, он по бестолковости исказил то, что думают в Вулете, и, прежде чем ему удалось исправить положение, Чэд вновь на него напустился:
— В таком случае, вынужден заметить, у вас низменный образ мыслей.
Увы, это мнение полностью совпало с собственными размышлениями Стрезера, навеянными приятной атмосферой бульвара Мальзерб, а потому подействовало на него особенно тягостно.
Если бы такую шпильку пустил он сам — даже в отношении миссис Ньюсем, — она была бы только во благо, но, пущенная Чэдом, к тому же вполне обоснованно, царапнула до крови.
Нет, они не отличались низменным образом мыслей и не имели к этому ни малейшей склонности, и тем не менее пришлось признать, что действовали — да еще упоенные собой — исходя из положений, которые можно было легко обратить против них.
Во всяком случае, Чэд бросил ему обвинение, и своей прелестной матушке тоже, а заодно, поворотом кисти и стремительным броском далеко летящего лассо, захлестнул и Вулет, который в своей гордыне пасся по одним верхам.