Казалось, он дарил ее своему гостю, облекая в эти прекрасные формы, и это было главной причиной, почему его гость порою бывал слегка смущен.
Стрезер вновь и вновь возвращался к мысли о необходимости пересмотреть первоначальный план.
Он ловил себя на том, что бросает растерянные взгляды, устремляет робкие взоры в поисках той злой воли, той несомненно существующей противницы, которая одним ударом его сокрушила и чьим незримым присутствием он, следуя нелепой версии миссис Ньюсем, все время руководствовался в своих действиях.
Не раз и не два, чуть ли не чертыхаясь, он в мыслях буквально жаждал, чтобы миссис Ньюсем сама сюда пожаловала и ее нашла.
Он не мог так сразу внушить Вулету, что подобная карьера, подобный беспутный образ жизни в юности были в конечном счете более или менее простительны, а в случае светского человека — случае, о котором идет речь, — вполне могли являться даже безнаказанными; он мог только это констатировать, тем самым подготовив себя к громовому эху.
Это эхо — столь же отчетливо различимое в сухой, предгрозовой атмосфере, сколь кричащий заголовок над печатной полосой, казалось, уже звучало в его ушах, когда он сел за письмо.
«Он говорит, дело не в женщине!» — миссис Ньюсем, слышалось ему, подчеркивая голосом каждое слово, сообщает это, словно газетную сенсацию, своей дочери, миссис Покок, а ответ миссис Покок вполне достоин присяжного читателя прессы.
Он мысленно видел выражение глубочайшего внимания на лице младшей леди и улавливал язвительный скепсис в ее произнесенных после небольшой паузы словах:
«Так в чем же тогда?»
Так же как мимо него не прошло четкое резюме ее матушки:
«В чем? В соблазне делать вид, что не в женщине».
Отправив письмо, Стрезер представил себе всю сцену, в течение которой, что бы он ни делал, его взор не меньше, чем к матери, оставался прикован к дочери.
Он догадывался, какую убежденность миссис Покок сейчас не упустит случая подтвердить — убежденность, о которой он с самого начала знал, — в его, мистера Стрезера, несостоятельности.
Еще до того, как он отплыл в Европу, миссис Покок не раз старательно сверлила его взглядом, и в ее глазах всегда читалось: нет, не верю, что он найдет эту женщину.
Миссис Покок питала мало, мягко говоря, доверия к его способности по части женщин.
Ведь даже ее мать нашел не он, а ее мать, если уж на то пошло — насколько миссис Покок об этом, увы, было известно — сама его нашла.
Да, мать отыскала этого господина — случай, частное суждение о котором миссис Покок было показательно для ее умения критически мыслить.
И своим незыблемым положением в обществе этот господин в основном обязан тому факту, что «открытия» миссис Ньюсем принимаются Вулетом, но в глубине души мистер Стрезер знает… Да, наш друг знал, как неудержимо жаждет сейчас миссис Покок высказать, чего стоит его собственное положение в обществе.
И вообще, предоставьте ей свободу действий — и она в два счета найдет эту женщину!
Меж тем после знакомства мисс Гостри с Чэдом Стрезеру все чаще казалось, что она держит себя до чрезвычайности настороже.
Его поразило, когда вначале он никак не мог добиться от нее того, чего хотел — правда, что он в этот знаменательный момент хотел услышать, он и сам вряд ли сумел бы выразить, разве только в самых общих чертах.
Вопрос: «так он вам нравится?», заданный, как мисс Гостри любила говорить, tout betement, ничего не прояснял и не определял, хотя бы потому, что Стрезеру меньше всего требовалось нагромождать свидетельства в пользу молодого человека.
Но он вновь и вновь стучался к ней в дверь, чтобы еще раз повторить, что перемена, произошедшая с Чэдом, какие бы второстепенные подробности ни вызывали тут интерес, прежде всего и в первую очередь являет собой чудо, почти фантастическое.
Он буквально переродился, и это его преображение было столь значительно, что вдумчивого наблюдателя ничто иное уже не могло — и впрямь не могло? — занимать.
— Они сговорились, — заявил Стрезер. — Все много сложнее, чем кажется.
— И, давая волю своему воображению, заявлял: — Здесь тонкая игра — хитрый обман!
Полет его воображения нашел у мисс Гостри отклик:
— С чьей стороны?
— Ну, полагаю, всему виною судьба, которая каждым повелевает, слепой рок.
Я имею в виду, что с подобным противником не просчитаешь ходы.
Я располагаю лишь самим собой, своими скромными человеческими средствами.
О какой атаке по правилам можно вести речь, когда штурмуешь сверхъестественное.
Вся энергия уходит на то, чтобы перед ним выстоять, понять, откуда что взялось.
Тут хочется, будь что будет, вы же понимаете, — сознался он, и по лицу его скользнуло странное выражение, — насладиться необычным.
Да, назовем это жизнью, — нашел он решение, — назовем это милой старой проказницей-жизнью, которая предлагает нам подобные сюрпризы.
Ничего не скажешь — такого рода сюрприз сбивает с ног или, по крайней мере, ошеломляет — все ошеломляет, все, что видишь, вернее, то, черт побери, что можно увидеть.
Ее молчание всегда было насыщено смыслом.
— Вы так и написали домой?
— Да, так и написал! — ответил он почти с вызовом.
Она снова помолчала, а он снова прошелся по ее коврам.
— Будьте осмотрительнее, не то они все сюда пожалуют.
— Ну нет! Я написал, что он вернется со мной.
— А он вернется? — спросила мисс Гостри.
От ее подчеркнутого тона он весь как-то собрался и посмотрел на собеседницу проницательным взглядом.
— Вы задаете мне вопрос, ради ответа на который я проявил бездну терпения и ловкости, чтобы предоставить вам, познакомив с Чэдом и всеми его обстоятельствами, максимальную возможность на него ответить.
Я и сегодня пришел к вам в надежде узнать, что вы об этом думаете.
Он поедет — как вы считаете?
— Нет, не поедет, — сказала она наконец.
— Он несвободен.
То, как она это сказала, оглушило его: