— Да, пожалуй. Я был бы рад полькам.
«Да, — подумал он про себя. — Этому можно было бы порадоваться».
— Будем надеяться, что они польки.
— И она поспешила вернуться к основному вопросу.
— Если дочь уже вошла в возраст, мать, естественно, из него вышла.
Я имею в виду возраст любви и чистых привязанностей.
Скажем, девице лет двадцать — вряд ли меньше, — стало быть, матери сорок.
Следственно, мать можно скинуть со счетов. Она для него слишком стара.
— Вы так полагаете? — заинтересовался Стрезер, но, подумав, стал возражать: — Вы полагаете, кто-то может быть для него слишком стар?
Иной и в восемьдесят все еще молод.
Хотя, — продолжал он, — кто сказал, что девице двадцать?
А если ей всего десять, но она так прелестна, что составляет для Чэда львиную долю притягательности этого знакомства.
Или ей только пять, а матери не больше двадцати пяти — очаровательная молодая вдова.
Мисс Гостри отдала дань этой гипотезе:
— Так она вдова?
— Я ничего не знаю.
— И они снова, невзирая на полную неясность, обменялись взглядами — взглядами, пожалуй, самыми длительными на протяжении всего разговора.
Им, по-видимому, необходимо было объясниться. Впрочем, нечто похожее между ними и происходило.
— Я лишь чувствую, как уже докладывал вам, — чувствую, что у него есть основания.
Воображение мисс Гостри мгновенно воспарило:
— Может быть, она вовсе и не вдова?
Стрезер, по всей очевидности, отнесся к такой возможности сдержанно.
Тем не менее ее не отверг:
— Да, это объясняет, почему его привязанность к ней — коль скоро она существует — остается чистой. — Но почему все-таки?
— Мисс Гостри смотрела на него таким взглядом, словно не слышала его.
— Да эта женщина свободна, и никто не ставит им никаких условий?
«Наивный вопрос», — подумал Стрезер.
— О, я, пожалуй, не совсем в том смысле употребил слово «чистая», — пояснил он.
— Вы хотите сказать, что такая привязанность бывает чистой — во всех смыслах, достойных этого слова, — только если женщина не свободна.
Ну а для нее какой она будет? — спросил он.
— Это уже другой вопрос.
— И, не услышав ничего в ответ, продолжала: — Пожалуй, вы правы.
Во всяком случае, в том, что касается замысла мистера Ньюсема.
Он, не сомневаюсь, все это время испытывал вас и держал в курсе своих приятельниц.
Стрезера, однако, вела уже другая мысль:
— Куда же подевалась его прямота?
— Ну, она, как говорится, борется, напрягается, утверждает себя как может.
В наших силах поддержать ее в нем.
Помочь ему.
Только он уже и так пришел к выводу, — сказала мисс Гостри, — что вы годитесь.
— Гожусь? Для чего?
— Не для чего, а для кого. Для ces dames.
Он присмотрелся к вам, изучил вас, полюбил и решил, что они непременно полюбят вас тоже.
Этим, дорогой мой, он делает вам большой комплимент: они, я уверена, очень разборчивы.
Вы добьетесь успеха.
Да-да, — заявила она весело. — Вы уже пожинаете успех!
Он заставил себя кротко выслушать ее любезности, а затем, повернувшись, отошел.
В ее комнате глаз привлекало обилие прелестных вещиц, и это всегда его выручало.
Но, полюбовавшись двумя-тремя безделушками, он почему-то заговорил о том, что вряд ли имело к ним отношение:
— А вы не верите в это.