С великим скульптором, как и со своим никому не известным соотечественником, он держался раскованно и умно. Естественность его манер не укрылась от внимания Стрезера и многое по-новому ему осветила, открыв и объяснив кое-что еще, чем он мог наслаждаться.
Глориани ему понравился, но он знал: визит будет единственным, в этом у него не было ни тени сомнения.
Соответственно, Чэд, который держался очаровательно с ними обоими, выступал в роли своего рода связующего звена для безнадежной фантазии, как намек на неосуществимые возможности — о, если бы все было иначе!
Во всяком случае, как отметил Стрезер, его милый мальчик был на короткой ноге с прославленными мира сего и при этом — да, воистину так! — ни в коей мере этим не хвастался.
Впрочем, наш друг явился сюда не только ради сына Абеля Ньюсема, хотя наблюдательному уму эта фигура могла показаться тут положительно главной.
И впрямь, Глориани, вдруг вспомнив о чем-то и извинившись, попросил Чэда удалиться с ним, а предоставленный самому себе Стрезер погрузился в размышления.
Прежде всего он задал себе вопрос: выдержал ли он экзамен, которому его подвергли?
Не потому ли оставил его художник, что заключил, будто он здесь не к месту.
А между тем как раз сегодня Стрезер чувствовал себя в ударе и мог бы показать себя лучше, чем обыкновенно.
Разве он уже не показал себя? Пусть он был ослеплен, однако сумел же — по крайней мере так ему казалось — дать понять хозяину дома, что понимает, когда его экзаменуют.
Но тут он увидел Крошку Билхема, который шел к нему из глубины сада, и по выражению его лица, когда глаза их встретились, Стрезер тотчас догадался, что тот тоже все понимает.
Если бы Стрезер сейчас заговорил с ним о самом главном, он задал бы ему вопрос: «Скажите, я выдержал экзамен? Я же знаю, здесь всем устраивают экзамен!»
И Крошка Билхем, конечно, заверил бы его, что он ошибается, преувеличивает, и привел бы тот неотразимый довод, что, мол, и его тут принимают и что он чувствует себя здесь — в чем Стрезер мог убедиться! — так же легко и свободно, как Чэд или сам Глориани.
Пройдет немного времени, и он, Стрезер, надо думать, перестанет пугаться, найдет должную точку зрения, чтобы хорошенько рассмотреть некоторые лица — типы совсем ему чуждые, чуждые Вулету, — к которым он уже, возможно, начал присматриваться.
Кто они, эти люди, разбившиеся на группы и пары, эти леди, так мало похожие, еще меньше, чем джентльмены, на вулетских дам — вот тот вопрос, который Стрезер поспешил задать своему молодому другу, как только они обменялись приветствиями.
— О, кого тут только нет! — всех видов и калибров; разумеется, до известных пределов, — правда, скорее, пожалуй, до нижнего, чем до верхнего.
Здесь всегда бывают художники — он превосходен, неподражаем с cher confrere; ну и всевозможные gros bonnets — посланники, министры, банкиры, генералы — невесть кто — даже евреи.
И всегда интересные женщины — но не слишком много: актриса, или художница, или известная музыкантша — если только они не уродины; ну и, в особенности, настоящие femmes du monde.
Можете вообразить себе его биографию по этой части — полагаю, нечто сказочное: дамы от него без ума.
Но он умеет держать их в повиновении. Как ему это удается, никто не знает, притом вполне изящно и мило.
Да, здесь бывает не слишком много народу, но люди все изысканные, избранный круг.
Во всяком случае, докучливых болванов почти нет; и с самого начала не было; он владеет каким-то секретом.
Поди знай, каким!
И со всеми одинаково ровен.
И никому никаких вопросов.
— Так-таки никаких? — рассмеялся Стрезер.
— Иначе как бы я мог быть здесь? — вложив в эту реплику всю свою искренность, отозвался Билхем.
— Ну-ну, не морочьте мне голову: вы как раз и входите в избранный круг. Пусть так!
Молодой человек оглядел собравшихся:
— А сегодня этот круг, кажется, отменно хорош!
Взгляд Стрезера последовал за глазами собеседника:
— И все они, кого мы здесь видим, femmes du monde?
— Без сомнения, — заявил Крошка Билхем как человек в этой области вполне компетентный.
К названной категории наш друг относился сочувственно: она проливала свет, романтически-таинственный, на женскую природу, и Стрезер не отказывал себе в удовольствии изредка за ней понаблюдать.
— А польки среди них есть?
— По-моему, есть одна португалка, если не обманываюсь, — вглядевшись, ответил Билхем.
— А вот турчанок я точно видел.
Стрезеру это показалось странным и захотелось отдать должное дамам.
— Среди них, этих дам, кажется, царят мир и согласие.
— О, на близком расстоянии оно виднее.
— Но поскольку близкого расстояния Стрезер явно побаивался, хотя всей душой был за мир и согласие, Крошка Билхем продолжал: — Плохой мир, знаете, лучше доброй ссоры.
Впрочем, если вам так угодно, это говорит лишь о том, что вы себя не исчерпали. Но вы всегда попадаете в точку, — любезно добавил он, — схватываете на лету.
Комплимент пришелся Стрезеру по душе — он даже расчувствовался.
— Ну-ну, не расставляйте мне ловушек! — весьма беспомощно попытался он отбиться.
— Впрочем, — продолжал молодой человек, — наш хозяин на редкость к нам расположен.
— К нам, американцам, вы имеете в виду?
— О нет, такого у него и в мыслях не бывает.
Вся прелесть этого дома, что здесь не слышишь ни слова о политике.
Мы о ней не говорим.
Я имею в виду — с этими злосчастными юнцами.