Он бесподобен, ваш друг.
— О да, — согласился Стрезер.
— Кстати, он ни словом не обмолвился мне, что приглашен сюда, — сказал только, что у него деловое свидание, но так мрачно, словно идет на свидание с виселицей.
А потом, молча и тайно, появляется здесь вместе с вами.
Вы это называете «надолго хватит»?
— Надеюсь, что так! — заявила мисс Бэррес.
— Впрочем, ко мне он лишь снисходит.
И ничего не понимает — ни грана.
Ужасно мил.
Бесподобен, — повторила она.
— Фигура из Микеланджело, — довершил ее мысль Крошка Билхем.
— Вот уж кому обеспечен успех!
Этакий Моисей, сошедший с потолка на пол, — огромный, необоримый и при всем том мобильный.
— Именно — если под «мобильный», — подхватила мисс Бэррес, — вы подразумеваете, как он выглядит, сидя в карете.
До чего же он смешон рядом со мной в своему углу; у него вид какого-то… какого-то иностранного светила, en exil, так что прохожие оборачиваются — ужас как забавно, смотрят, кого я там с собой вожу.
Я показываю ему Париж; чего только не показываю, а он и бровью не ведет.
Точно индейский вождь из романа, который, прибыв в Вашингтон к Великому Отцу, стоит перед ним задрапированный в шерстяное одеяло, не подавая признаков жизни.
Право, мне впору считать себя Великом Отцом: так он со мной держится.
— Это сравнение с высокой особой показалось ей очень удачным: оно так соответствовало ее характеру! И она тут же объявила, что намерена впредь присвоить себе этот титул.
— А как он сидит в углу моей гостиной! — продолжала она. — Молчит и нижет моих гостей суровым взглядом, причем с таким видом, что вот-вот разразится речью.
А они, конечно, в ожидании — чем-то он разразится.
Нет, он бесподобен, — не уставала повторять мисс Бэррес.
— Правда, он пока еще ничем не разразился.
Портрет, по правде говоря, у мисс Бэррес получился достоверный, и оба нынешних ее кавалера обменялись понимающим взглядом — искренне веселым со стороны Крошки Билхема, с оттенком грусти со стороны Стрезера.
Грусть Стрезера была вызвана не стыдом за приятеля — образ был не лишен благородства, — а тем, как мало он сам драпируется шерстяным одеялом, как мало в мраморных палатах, где так быстро стиралась память о Великом Отце, сам он похож на подлинно величественного аборигена.
— Здесь у всех вас очень сильно развито визуальное чувство, так что вы так или иначе все к нему «сводите».
Порою кажется, что любые другие у вас отсутствуют, — заметил он.
— Любое нравственное, — пояснил Крошка Билхем, невозмутимо наблюдая за стайкой femmes du monde, обретавшейся в глубине сада.
— Однако у мисс Бэррес оно как раз в высшей степени развито, — мягко добавил он таким тоном, как если бы это было важно для Стрезера, а не для самой мисс Бэррес.
— Правда? — с жаром спросил Стрезер, сам не зная зачем.
— О нет, не в высшей степени. — Ее очень позабавил его тон. — Мистер Билхем слишком лестно обо мне думает.
Но, полагаю, я вправе сказать — в достаточной.
Да, в достаточной.
А вы уж подозревали меня невесть в чем. — И она снова устремила на него сквозь черепаховый лорнет шутливо-въедливый взгляд.
— Нет, вы все просто бесподобны!
Но должна вас разочаровать.
Я настаиваю на своей достаточности.
Да, признаюсь, я знакома с разного рода публикой.
Сама не знаю, как это получается; во всяком случае, я их не ищу; верно, так уж мне на роду написано — словно я принадлежу к их компании. Бесподобно!
Более того, смею сказать, — продолжала она с подчеркнутой серьезностью, — я поступаю так же, как все, — доверяюсь глазу.
Но что с этим поделаешь?
Мы все смотрим друг на друга, и при парижском свете видно, что на что похоже.
Это-то уж парижский свет хорошо показывает.
Это он виноват — добрый старый парижский свет!
— Добрый старый Париж! — откликнулся Билхем.
— Все и всех показывает, — добавила мисс Бэррес.
— То, каковы они на самом деле? — спросил Стрезер.
— О! Мне нравится ваше бостонское «на самом деле».
Но порою, да — показывает.
— В таком случае, воистину добрый старый Париж! — покорно выдохнул Стрезер, и на мгновение их взгляды встретились.