— А что, и мадам де Вионе?
Она тоже предстает в истинном свете?
— Она — само очарованье! Само совершенство! — мгновенно ответила мисс Бэррес.
— Почему же минуту назад вы, услышав ее имя, произнесли «ой-ой-ой»?
Она не стала уклоняться, пытаясь что-то сказать.
— Ну, потому что… Она бесподобна!
— И она? — почти со стоном сказал Стрезер.
Но мисс Бэррес уже сообразила, где спасение:
— А почему бы не задать ваш вопрос тому, кто может дать на него исчерпывающий ответ?
— Не надо, — вмешался Крошка Билхем. — Не надо вопросов. Погодите — вы сможете судить о ней сами — и это будет куда интереснее.
Чэд уже приехал, чтобы вас ей представить.
XI
Не успел Билхем закончить, как Стрезер вновь увидел подле себя Чэда, хотя позже, как ни странно, не мог вспомнить, что непосредственно за этим последовало.
Меж тем эта минута, он чувствовал, имела для него куда более глубокое значение, чем он мог объяснить, и впоследствии его не раз мучил вопрос, был он тогда, отправившись вслед за Чэдом, бледен как мел или красен как рак.
Ясно запечатлелось одно: ничего неосторожного никто, к счастью, не произнес, а сам Чэд держался бесподобно — в высоком смысле излюбленного выражения мисс Бэррес.
Это было одним из тех стечений обстоятельств — хотя почему так получилось, трудно сказать, — когда происшедшая в нем перемена выявлялась особенно очевидно.
Подходя к дому, Стрезер вспомнил, как в первый вечер их встречи поразился умению Чэда войти в ложу.
Сейчас Чэд произвел на него не меньшее впечатление умением представлять людей друг другу.
В его исполнении церемония эта изменила отношение Стрезера к собственным статям — она словно оценила их, и наш бедный друг, стеснительный и пассивный, почувствовал себя как бы врученным и честь по чести доставленным; в полной мере, как сам он сказал бы, презентованным и аттестованным.
Когда они достигли дома, на пороге стояла в одиночестве молодая женщина, и по тем словам, которыми обменялся с ней Чэд, Стрезер тотчас понял, что из любезности и добрых чувств она вышла им навстречу.
Чэд оставил ее в комнатах, а она чуть позже вышла, чтобы приветствовать их на полпути, и теперь, увидев, уже спускалась к ним в сад.
Поначалу ее юный вид несколько смутил Стрезера, но последующее впечатление, не менее острое, его несколько успокоило: никто вокруг не допускал по отношению к ней и тени вольности.
Стрезер мгновенно уловил, что о подобном обращении с ней не могло быть и речи. Меж тем Чэд представил Стрезера, и она обратилась к нему на английском языке, таком, какой, очевидно, представлял для нее наименьшие трудности, но был не похож на тот, какой Стрезер обычно слышал.
Не то чтобы она, говоря, прилагала усилия — она ни к чему, как мог убедиться Стрезер после нескольких минут в ее обществе, не прилагала усилий — все же ее речь, очаровательная, правильная, необычная, словно остерегала от того, чтобы ее приняли за польку.
А остережения, как он, видимо, понял, нужны только тогда, когда вас в самом деле подстерегают опасности.
Позже он почувствовал: опасностей подстерегало куда больше, чем он предполагал, но в тот момент его чувства сосредоточились на ином.
Она была в чем-то черном, поразившем его своей легкостью и прозрачностью. Блондинка, очень светлая, и хотя исключительно тоненькая, лицо имела круглое, с которого смотрели широко расставленные глаза, обладавшие странным взглядом.
Улыбка у нее была естественная и почти мимолетная, шляпа не отличалась экстравагантностью, и единственное, что, пожалуй, показалось необычным, это позвякивание под черными изящными рукавами множества браслетов и брелоков — больше, чем Стрезеру когда-либо приходилось видеть на женских руках.
Представляя их друг другу, Чэд держался на редкость легко и свободно, и, глядя на него, Стрезеру, уже в который раз, захотелось достичь той же легкости и добродушия.
— Ну вот, наконец вы и встретились лицом к лицу. Вы, право, созданы друг для друга — vous allez voir, и я благословляю ваш союз.
Казалось — в особенности после того, как он ушел, — что это было сказано почти всерьез.
Вывод этот получил подтверждение, когда Чэд осведомился о Жанне и получил от ее матери ответ, что она, вероятно, в доме с мисс Гостри, на чьем попечении ее оставили.
— Ах, но вы же знаете, — возразил молодой человек, — что мистер Стрезер должен с ней познакомиться! С этими словами, заставившими Стрезера насторожиться, он под предлогом, что нужно ее привести, удалился, оставив наедине два других лица, которые его интересовали.
Стрезер удивился, услышав имя мисс Гостри в такой связи: он почувствовал, что ему недостает какого-то звена, и еще он почувствовал — правда, несколько позже, — что жаждет поговорить с ней о мадам де Вионе, опираясь на новые данные.
Данные эти, правду сказать, были пока скудными, и по этой причине его надежды несколько потускнели.
Мадам де Вионе не производила впечатления богатой натуры, а богатство натуры было главное, что он, по простоте душевной, предвкушал в ней увидеть.
Но не видеть в ней ничего, кроме заурядности, было бы чересчур.
Они двинулись в сторону от дома, не упуская из виду находившуюся на некотором расстоянии скамейку, где он предложил присесть.
— Я столько слышала о вас, — начала она, пока они туда шли, но, услышав в ответ: —
«Зато я о вас, мадам де Вионе, вынужден признаться, почти ничего не слышал», — осеклась. Эти слова представлялись ему единственными, какие он мог с чистой совестью произнести, решив и сейчас, и тем паче в будущем, вести свое дело совершенно открыто и только прямым путем.
Он никоим образом, даже в мыслях, не имел намерения следить, как Чэд пользуется предоставленной ему свободой.
Однако в этот момент, возможно под воздействием молчания, которое хранила мадам де Вионе, ему стало очевидным, что по прямому пути следует ступать осторожно.
И стоило ей улыбнуться своей ласковой улыбкой, как он уже спрашивал себя: а не сбился ли он случаем на кривую тропу — кривую, потому что внезапно обнаруживалось, что его спутница решительно расположена установить с ним, по собственным его понятиям, самые добрые отношения.
Вот что происходило между ними, когда в следующее мгновение они остановились, дойдя до скамейки, — во всяком случае, ничего иного ему впоследствии не припомнилось.
Хотя одно память запечатлела безошибочно — в этих обстоятельствах, непредвиденных и невообразимых, на него волною нахлынуло: они уже давно вовсю обсуждают его.
В некотором смысле она уже имела о нем представление; и это давало ей преимущество, в котором ему с ней никогда не сравняться.
— Неужели мисс Гостри, — спросила она, — не нашла для меня доброго слова?
Прежде всего его крайне поразило, как его объединили с этой леди. Любопытно, подумал он, в каких красках изобразил их знакомство Чэд.
Что-то, еще пока не до конца уловимое, явно произошло.
— Я даже не знал, что вы знакомы.