Но еще яснее было то, что красивый юноша, ее сопровождавший, — Чэд Ньюсем, и уж куда как ясно, что эта, по всем канонам, прелестная девушка — живая, грациозная, робкая, счастливая, очаровательная — не кто иная, как мадемуазель де Вионе, и что Чэд, заранее рассчитавший, какой произведет эффект, теперь намеревался представить ее очам своего старого друга.
Но яснее ясного обнаружилось и нечто большее, нечто, одним махом — не было ли это результатом непосредственного сопоставления? — устранявшее все сомнения.
Пружина щелкнула — Стрезеру открылась истина.
Он уже успел встретиться взглядом с Чэдом, ему многое стало понятно; в том числе и истинный ответ на заданный Билхемом вопрос вылился сам собой:
«Чэд!» На этого удивительного молодого человека — вот на кого хотелось ему «походить».
Еще мгновение, и «чистая привязанность» будет перед ним; «чистая привязанность» будет просить его благословения; и он — как можно учтивее, от всей души — даст ей свое благословение, даст — со всей деликатностью, всем жаром — благословение этому пленительному созданию, Жанне де Вионе.
Чэд подвел девушку прямо к нему и, надо отдать ему должное, в это мгновение был — во славу Вулета или чего там еще — прекраснее даже самого Глориани.
Разве не он сорвал этот бутон? Не он сохранил, оставив на ночь в воде? И теперь наконец, выставив на обозрение восторженных глаз, может наслаждаться произведенным впечатлением.
Вот почему вначале Стрезер почувствовал тонкий расчет — и вот почему был сейчас уверен, что его оценка этой девушки явится в глазах молодого человека знаком ее успеха.
Какой молодой человек станет, без должной причины, шествовать подобным образом у всех на виду с молодой девицей на выданье?
И в причине, которой Чэд руководился, не было ничего мудреного.
Ее тип достаточно четко все объяснял — ее не отпустят в Вулет.
Бедный Вулет! Что он — а вместе с ним и бесценный Чэд, — возможно, терял? Или, быть может, приобретал!
Меж тем бесценный Чэд уже произносил изящнейшую речь:
— Это мой милый маленький дружок. Она все про вас знает, и к тому же ей поручено сказать вам несколько слов.
А это, моя дорогая, — и он повернулся к прелестной малютке, — самый лучший на свете человек, во власти которого очень многое для нас сделать и которого я прошу вас любить и почитать всей душой, как люблю и почитаю сам.
Она стояла перед ним, заливаясь румянцем, чуть испуганная, прехорошенькая — и нисколько не похожая на мать.
Между ними не было и тени сходства, разве только в том, что обе были молоды, и это, по правде сказать, произвело на Стрезера наибольшее впечатление.
Возвращаясь памятью к женщине, с которой несколько минут назад говорил, он понял, насколько сейчас изумлен, ослеплен, ошеломлен: в свете того, что он уже видел, эта женщина была для него откровением, сулившим стать еще привлекательнее.
Такая изящная, юная, прекрасная, она, однако, произвела на свет это совершенство, и, чтобы поверить, что это так, что она и впрямь мать этой девушки, сравнение напрашивалось само собой.
Да, оно было просто навязано, это сравнение.
— Мама велела сказать вам, пока мы здесь, — произнесла девушка, — что она очень надеется в самом скором времени видеть вас в нашем доме.
Ей нужно о чем-то важном с вами поговорить.
— Мадам де Вионе очень угрызается, — вступил с объяснениями Чэд. — Ей было необычайно интересно с вами, но ей, увы, пришлось прервать вашу беседу.
— Ах, пустяки! — пробормотал Стрезер, переводя ласковый взгляд с одной на другого и тут же мысленно решая множество вопросов.
— Я и от себя вас прошу, — продолжала Жанна, сложив ладони, словно повторяя затверженную молитву. — Я и от себя вас прошу — пожалуйста, приходите.
— Предоставьте это мне, моя дорогая!
Я уж об этом позабочусь! — весело воскликнул Чэд, пока Стрезер, у которого чуть ли не занялось дыхание, собирался с ответом.
В этой девушке было что-то слишком мягкое, слишком незнакомое, мешавшее ему говорить с ней прямо — ею можно было любоваться, как картиной, оставаясь на должном расстоянии.
Другое дело Чэд — с Чэдом он чувствовал себя свободно и просто: как в этом, так и во всем прочем, Чэд внушал к себе полное доверие.
В самом тоне, каким он обращался к собеседнику, его история выступала как на ладони, да и говорил он, словно уже был членом семьи.
Поэтому Стрезер почти сразу догадался, о чем «важном» мадам де Вионе собирается с ним беседовать.
Увидев его воочию, она решила, что он человек легкий, и желала объяснить ему, как важно найти выход для молодой пары — такой выход, при котором ее дочери не будут ставить условием переселение в Вулет.
Стрезер уже видел себя обсуждающим с этой леди достоинства Вулета в качестве постоянного места пребывания для спутницы жизни Чэда Ньюсема.
Уж не думает ли сей молодой человек свалить на нее все это дело, так что в итоге посланник его матери окажется вынужден вести переговоры с одной из его «приятельниц»?
Уже во взгляде, которым они обменялись, оба выяснили отношение друг друга к данному вопросу.
Однако не могло быть сомнений: Чэд гордился таким знакомством.
Вот почему он держался подчеркнуто прямо, когда три минуты назад предстал со своей спутницей перед нашим другом, и Стрезер, глядя на своего молодого приятеля, был так поражен его видом.
Словом, именно тогда, убедившись, что Чэд взваливает на него свои затруднения, он испытал к нему, как поведал об этом Билхему, острейшую зависть.
Вся эта сцена заняла три, много — четыре минуты, и ее виновник поспешил сообщить, что, поскольку мадам де Вионе намерена вот-вот «отбыть», Жанну отпустила лишь на минутку.
Они не нынче-завтра все вновь встретятся; Стрезер пусть пока остается и приятно проводит здесь время — «Я еще не скоро за вами вернусь».
И Чэд увел с собою девушку так же, как и привел, меж тем как Стрезер, в ушах которого еще звучало негромкое, сладостно-иностранное:
«Au revoir, monsieur», показавшееся ему почти неземным, провожал взглядом удалявшуюся пару и вновь не мог отделаться от чувства, что спутник милой барышни несомненно выигрывает от такого соседства.
Они затерялись среди других гостей и, видимо, поднялись в дом; после чего наш друг повернулся кругом, желая излить Крошке Билхему все, что было на душе.
Но Крошки Билхема рядом с ним не оказалось: Крошка Билхем уже несколько мгновений назад, по причинам, ведомым ему одному, проследовал в неизвестном направлении — обстоятельство, которое, в свою очередь, поразило Стрезера самым чувствительным образом.
XII
Свое обещание вернуться Чэд, по правде сказать, на этот раз не сдержал; зато вскоре пожаловала мисс Гостри с объяснением причины, которая ему помешала.
Причина и впрямь была: Чэд уехал вместе с ces dames, а ее попросил, и весьма обстоятельно, спуститься в сад и позаботиться об их общем друге.
Что она и выполнила — как почувствовал Стрезер, когда она села рядом с ним, — наилучшим образом из всех, какие можно пожелать.
Оставшись по уходе Чэда на некоторое время вновь в одиночестве, Стрезер опустился на скамью под бременем не излитых, за отсутствием Крошки Билхема, мыслей, для которых, однако, этот следующий собеседник, вернее собеседница, оказалась даже более поместительным сосудом.