— Иными словами, вы спрашиваете, почему я с вами уже не на пути домой?
— Отхлебывая кофе и намазывая булочку маслом, Чэд охотно пустился в объяснения: — Я не мог не сделать все, что в моих силах — не могу не сделать все, что в моих силах, — чтобы удержать вас здесь как можно дольше.
Совершенно очевидно, в какой степени это вам на пользу.
У Стрезера и у самого нашлось бы много что тут сказать, но его забавляло наблюдать перемену в тоне Чэда.
Таким утонченно светским Чэд перед ним еще никогда не представал, а в его обществе наш друг всегда ощущал, будто видит воочию, как в сменяющих друг друга обстоятельствах умеет держать себя светский человек.
Чэду это в высшей степени удавалось.
— Я хочу — voyons — просто, чтобы вы позволили мадам де Вионе покороче узнать вас, а вы согласились покороче узнать ее.
Я нисколько не боюсь сознаться, что эта женщина, с ее умом и очарованием, пользуется полным моим доверием.
Все, о чем я прошу вас, — побеседовать с ней.
Вы спросили, в чем, как вы выразились, у меня загвоздка, — так вот, если уж на то пошло, она вам это объяснит.
В ней самой моя загвоздка, раз уж, черт возьми, вам нужно выжать из меня все до конца.
Но вы, — поспешил он добавить в обаятельнейшей своей манере, — вы, в некотором смысле, и сами во всем разберетесь.
Она замечательный друг, замечательный, пропади все пропадом.
Такой друг, я хочу сказать, что не могу я расстаться с ней, не оговорив… не оговорив… И он впервые запнулся.
— Не оговорив что?
— Ну, не оговорив, так или иначе, условия, при которых я на эту жертву пойду.
— Стало быть, ты идешь на жертву?
— Да, на величайшую утрату в моей жизни.
Я бесконечно многим ей обязан.
Как прекрасно Чэд все это выразил, а его ходатайство такое прямое — о, совершенно беззастенчивое и неприкрытое — не могло не вызвать интерес.
Для Стрезера наступил решительный момент.
Чэд бесконечно многим обязан мадам де Вионе?
Не тут ли кроется разгадка тайны?
Он в долгу у нее за свое превращение, и, стало быть, она вправе предъявить ему счет за понесенные на это преображение издержки.
Но что за этим кроется? К какому выводу следует прийти?
И Стрезер, жуя бутерброд и помешивая ложечкой во второй уже чашке кофе, постепенно к этому приходил.
Да, это так, думал он, глядя в приятное серьезное лицо своего визави. А за этим следовало и еще кое-что.
Никогда прежде он не чувствовал в себе подобной готовности принимать Чэда таким, каков он есть.
Что же вдруг прояснилось? Что?
Облик каждого — каждого, кроме разве его собственного.
Его собственный облик, чувствовал Стрезер, оказался на мгновение запятнанным, — запятнанным подозрениями, им же выдуманными и принятыми на веру.
Женщина, которой Чэд был обязан тем, что научился излучать столько тепла, — такая женщина возвышалась над любой «низостью» уже самим характером своих усилий и светом, исходившим от Чэда.
Все эти мысли живо пронеслись в уме Стрезера, так же быстро исчезнув, что, однако, не помешало ему обронить такой вопрос:
— Ты даешь мне слово чести, что, если я покорюсь мадам де Вионе, ты покоришься мне?
Чэд решительно опустил ладонь на руку друга:
— Считайте, что я его уже дал.
Такое благодушие чем-то смущало, даже угнетало, и Стрезеру захотелось на свежий воздух, встать и выпрямиться.
Он подозвал гарсона, чтобы расплатиться, и, пока тот производил расчет, что заняло несколько секунд, убирая мелочь и делая вид — весьма неестественно, — будто пересчитывает сдачу, не мог отделаться от ощущения, что приподнятое настроение Чэда, как и его молодость, манеры, язычество, благодушие, уверенность в себе, граничащая с беззастенчивостью, и многое еще сознательно использовалось им, для достижения успеха.
Что ж, на здоровье! Но Стрезера все это обволакивало плотной пеленой, сквозь которую — словно он был окутан по самое горло — до него вдруг дошло, что Чэд предлагает зайти за ним и «переправить» часов около пяти.
«Переправить» — то есть переправиться на другой берег Сены, где жила мадам де Вионе.
Они уже вышли из кафе — вышли, прежде чем Стрезер успел дать ответ.
На улице он закурил, оттягивая время.
Впрочем, он понимал, что это ни к чему.
— Что она намерена со мной делать? — спросил он.
— Вы что, боитесь ее? — мгновенно откликнулся Чэд.
— О, безмерно!
Разве не видно?
— Право, ничего дурного она вам не сделает, — заявил Чэд. — Разве только расположит к себе.
— Вот этого-то я и боюсь.
— Ну, знаете, это нечестно по отношению ко мне.