— Мне показалось по вашим письмам, что ваша поездка имеет под собой какую-то подоплеку.
Стрезер замялся:
— Подоплеку? Под моим желанием побыть с вами?
— Под вашим угнетенным состоянием.
Уклончиво улыбаясь, так как совесть его была не совсем чиста, Стрезер покачал головой.
— Тут много причин сошлось!
— И ни одной главной, которая, видимо, вас подтолкнула?
Наконец-то наш друг смог ответить откровенно:
— Да, есть. Есть одно дело, которое связано с моей поездкой.
Уэймарш помолчал немного:
— Слишком личное, чтобы рассказать о нем?
— Нет, отнюдь… по крайней мере, вам.
Только очень запутанное.
— Так, — сказал Уэймарш, вновь помедлив с ответом.
— Я, быть может, в итоге и утрачу здесь способность соображать, но пока этого еще не произошло.
— Я изложу вам эту историю.
Только не нынче ночью.
Уэймарш, казалось, сел еще прямее и еще сильнее сдвинул брови:
— Да почему же — мне все равно не хочется спать.
— Да, любезный друг, но мне хочется.
— В чем же тогда выражается у вас упадок сил?
— Именно в этом — в том, что я могу забыться на восемь часов подряд.
И Стрезер стал уверять приятеля, что, пренебрегая в ночные часы столь важным предметом, как постель, он портит себе впечатление от путешествия, которое именно потому ему так «мало дает». Наконец Уэймарш согласился отдать должное этим доводам, позволив уложить себя в постель.
Ведя его, так сказать, твердой рукой, Стрезер помог Уэймаршу довести это дело до конца и, справляя последние мелочи — припуская лампу и накрывая приятеля одеялом, вновь подумал, что теперь в их отношениях он оказался в главенствующей роли.
Он даже почувствовал нечто вроде снисхождения к Уэймаршу, который, укутанный со всех сторон и закрытый до подбородка, словно больной в палате, выглядел на белых простынях неестественно огромным, черным и в то же время каким-то жалким. Стрезеру чуть ли не стало жаль приятеля, подававшего голос откуда-то из недр постели:
— Так она и вправду имеет на вас виды?
В этом причина?
Стрезер почувствовал себя неловко: мысли его друга принимали слишком прямое направление, и он тут же сделал вид, что не вполне понимает, о чем речь.
— Причина моей поездки?
— Причина вашего подавленного состояния и всего прочего.
Даже невооруженным глазом, знаете ли, видно, что она загнала вас в угол.
Тут уж искренности Стрезеру было не занимать.
— Так вы решили, что я попросту сбежал от миссис Ньюсем?
— Каюсь, не знал, — сказал Уэймарш, — что вы такой привлекательный мужчина.
Сами знаете, как эта дама вас отличает. Ну разве что, — проговорил он то ли с иронией, то ли с тревогой, — вы сами имеете на миссис Ньюсем виды. Что, она тоже сюда пожаловала? — спросил он с притворным ужасом.
Его друг невольно — чуть-чуть — растянул губы в улыбке.
— Успокойтесь, нет! Она — слава тебе Господи — и еще сто раз слава тебе Господи! — осталась дома.
Она собиралась ехать, но передумала.
Я некоторым образом здесь вместо нее и в этом смысле действительно — отдаю должное вашей догадке — прибыл сюда по ее делам.
Как видите, тут много всяческих связей.
Но Уэймарш упрямо видел только одну:
— Включая, стало быть, и ту, которую я назвал.
Стрезер вновь прошелся по комнате, поправил на приятеле одеяло и решительно шагнул к двери.
Он испытывал такое же чувство, как сиделка, выполнившая все на нее возложенное и заслужившая право на отдых.
— Возможно, много больше, чем мне сейчас хотелось бы растолковывать.
Не бойтесь — я ничего от вас не утаю: вы услышите столько, сколько вам и не переварить.
Я очень рассчитываю — разумеется, если наши пути не разойдутся, — услышать ваше мнение о том, во что я вас посвящу.
Уэймарша в этих посулах, по обыкновению, заинтересовало побочное соображение.
— Вы хотите сказать, вы не уверены, что наши пути не разойдутся?
— Я лишь учитываю такую опасность, — по-отечески предупредил Стрезер. — Поскольку слышу, как вы стенаете, что вам хочется домой, и склонен думать, вы способны на подобную глупость.