— Полноте. Она — мой светлый ангел.
— Вот именно.
Предоставьте ее самой себе.
Не надо у нее ни о чем допытываться.
То есть о том, — пояснил он, — о чем мы давеча говорили: какие чувства ею владеют.
— Потому что все равно ничего не выведаем?
— Нет. Потому что я вас об этом прошу — как о личном одолжении.
Она и в самом деле прелестна. Прелестнее я не встречал.
Не трогайте ее.
Не нужно вам ничего знать — приглушите это желание.
К тому же вы ничего и не узнаете.
Он словно молил ее — его заклинания были так неожиданны; и она отнеслась к ним со всем вниманием.
— Как о личном одолжении?
— Да… поскольку вы просили меня…
— О, пожалуйста. Все что угодно, все, что вы просите, — улыбнулась она.
— Я не стану допытываться о ее чувствах.
Я очень благодарна вам, — добавила она особенно мягко и повернулась, чтобы уйти.
Смысл сказанного ею запал ему в душу, и он не мог отделаться от ощущения, будто ему поставили подножку и он упал.
В самом ходе разговора с ней, в котором он мнил утвердить свою независимость, Стрезер, поддавшись некоему внутреннему чувству, непоследовательно, по-дружески выдал себя с головой, меж тем как она, с ее тонким умением чувствовать свое преимущество, одним словом вогнала в него золотой гвоздик, острие которого он всеми фибрами ощущал.
Он не только не сумел отстраниться, но еще больше увяз. И тут, пока он усиленно размышлял, его глаза встретились с парой глаз, только что попавших в круг его зрения и поразивших тем, что словно отражали собственные его мысли по поводу происшедшего.
Он мгновенно признал в них глаза Крошки Билхема, который, по всей видимости, жаждал его общества в надежде поболтать, а Крошка Билхем отнюдь не принадлежал к тем, кому, в данных обстоятельствах, наш друг отказался бы излить душу.
Минуту спустя они уже сидели в углу гостиной, как раз наискосок от того места, где Глориани все еще беседовал с мадемуазель де Вионе, и оба джентльмена молча отдали ей дань своего благосклонного внимания.
— Для меня совершенно непостижимо, — промолвил наконец Стрезер, — как молодой человек с искрой Божьей — такой, как вы, например, — может, видя эту юную леди, не влюбиться в нее по уши.
Почему вы не попытаете счастья, Билхем?
— Ему вспомнился тон, который он выбрал, когда они сидели вдвоем в саду на приеме у скульптора; пожалуй, произнесенное им сейчас куда больше подходило в качестве совета молодому человеку, возмещая то, что он наговорил тогда.
— У вас появится оправдание.
— Оправдание? В чем?
— Что вы обретаетесь здесь.
— Если я предложу руку и состояние мадемуазель де Вионе?
— А у вас есть на примете кто-нибудь милее, кому вы могли бы их предложить? — спросил Стрезер.
— Право, я не знаю девушки привлекательнее.
— Она, несомненно, чудо.
Алмаз чистой воды.
И в свой срок, конечно, эти нежно-розовые лепестки развернутся в пышном цветении навстречу лучам золотого солнца.
Ну а я, по несчастью, всего лишь грошовая свечечка.
На этом поле у никому не известного художника шансов нет.
— Неправда. Вы достаточно хороши, — горячо запротестовал Стрезер.
— О да, достаточно хорош.
Мы, nous autres, думается, для всего достаточно хороши.
Но она хороша сверх всякой меры.
Вот в этом и различие.
Они в мою сторону и головы не повернут.
Расположившись на диване и по-прежнему любуясь очаровательной девушкой, чьи глаза осознанно, как ему хотелось думать, нет-нет да останавливались на нем с едва заметной улыбкой, Стрезер наслаждался всем, что его окружало, как человек с замедленным пульсом после долгого сна — наслаждался, несмотря на обрушившиеся на него новые свидетельства и вникал в сказанное собеседником.
— Кто «они»?
Она и ее мать? Вы их имеете в виду?
— Она и ее мать.
К тому же у нее есть отец, который, кто бы он ни был, вряд ли безразличен к тем возможностям, какие ей открыты.
Вдобавок есть еще Чэд.
— Чэд, увы, не интересуется ею, — помолчав, сказал Стрезер. — По-моему, нисколько не интересуется — в том смысле, какой я имею в виду.
Он не влюблен в мадемуазель де Вионе.