Во всяком случае, ни пошлости, ни грубости в них быть не может. А это главное.
— Да, это главное, — согласился Крошка Билхем.
— Ни пошлости, ни грубости в них быть не может.
Да и, благодарение небесам, их и нет.
Ничего прекраснее, честное слово, я в жизни не видал — и благороднее.
Он откинулся на подушки, и Стрезер, откинувшись тоже, бросил на него быстрый боковой взгляд, заполнивший краткую паузу, но так и не замеченный его собеседником.
Крошка Билхем, ничего не видя, смотрел перед собой — он весь ушел в мысли о своей сопричастности.
— Но что дала ему эта дружба, — невзирая ни на что, продолжал Стрезер, — что она дала ему — то есть как замечательно его преобразила, — в этом, разумеется, мне сейчас не разобраться.
Я вынужден принимать все таким, каким вижу.
Вот такой он стал.
— Да, такой он стал! — словно эхо отозвался Билхем.
— И это целиком и полностью ее заслуга.
Я тоже не во всем могу разобраться, хотя дольше и ближе их наблюдаю.
Но я, как и вы, — добавил он, — могу восхищаться и наслаждаться тем, чего не понимаю до конца.
Видите ли, я наблюдаю за ними уже три года, в особенности последний.
Чэд и раньше не был так уж плох, каким, мне кажется, вы его считаете.
— О, я уже ничего не считаю! — нетерпеливо перебил его Стрезер. — То есть не знаю, что и считать!
По-моему, вначале, чтобы она заинтересовалась им…
— Не говорите. В нем, вероятно, что-то было.
Да, несомненно, что-то было, и, смею сказать, много больше, чем проявлялось у вас дома.
Все же, полагаю, — с полной откровенностью продолжал развивать эту тему молодой человек, — для нее тоже оставалось место, и она его заняла.
Она увидела свои возможности и их не упустила.
Вот в чем, признаюсь, ее поразительная тонкость.
Но, разумеется, сначала потянулся к ней он.
— Естественно, — отозвался Стрезер.
— То есть вначале они где-то и каким-то образом встретились — скорее всего, в доме каких-нибудь американцев — и она, отнюдь не ставя себе это целью, произвела на него впечатление.
Ну а потом, со временем и при соответствующих обстоятельствах, и она его заметила, и тогда ее «захватило» так же, как и его.
— «Захватило»? — недоумевая, повторил за ним Стрезер.
— Ну да, она тоже увлеклась, и очень.
При ее одиночестве, в ее ужасном положении, стоило ей только начать, и в ее жизни появился интерес.
Так было, и так оно есть; интерес этот заполнил — и продолжает заполнять — ее жизнь.
Вот почему она все еще увлечена.
А сейчас, по правде говоря, — задумчиво проговорил Билхем, — больше, чем когда бы то ни было.
Теория Стрезера, согласно которой такого рода дела его не касались, почему-то не пострадала, когда он все это выслушал и принял к сведению.
— Больше, чем он, вы хотите сказать?
— Собеседник обвел его быстрым взглядом; на мгновение глаза их встретились.
— Больше, чем он? — повторил Стрезер.
Билхем долго медлил с ответом:
— Вы никому не скажете?
— Кому я могу сказать? — подумав, спросил Стрезер.
— Кажется, вы постоянно обо всем докладываете…
— Его семье? — договорил Стрезер.
— Хорошо. Об этом я докладывать не стану.
— Так вот, — отводя взгляд, решился наконец молодой человек, — сейчас она увлечена больше, чем он.
— О, — как-то нелепо вырвалось у Стрезера.
— Неужто вы сами не заметили? — немедленно отозвался его собеседник.
— Ведь только поэтому вы и прибрали его к рукам.
— Увы, не прибрал!
— Как сказать! — воскликнул Крошка Билхем и этим пока ограничился.
— Меня все это, во всяком случае, не касается.