— Таков, полагаю, будет ответ — и незамедлительный — на телеграмму Чэда.
Они просто сядут на первый же пароход.
Сара явится сюда, чтобы говорить от имени своей матушки — и с совсем иным результатом, чем тот хаос, который внес я.
Удивление мисс Гостри еще усилилось: — И она увезет его домой?
— Вполне вероятно… Поживем — увидим.
Во всяком случае, надо предоставить ей такую возможность, а она, без сомнения, ее не упустит.
— И вы этого хотите?
— Разумеется, — подтвердил Стрезер.
— Только так.
Я за честную игру.
Тут, кажется, она перестала его понимать.
— Но если игру поведут Пококи, зачем вам оставаться?
— Затем, чтобы знать: я веду честную игру — ну и отчасти, пожалуй, чтобы обязать их к тому же.
— Так широко он еще никогда не раскрывался.
— Я обнаружил здесь много нового — нового, которое, должен признаться, все меньше и меньше соответствует нашим старым понятиям.
Все очень просто.
Нужны новые понятия — столь же новые, сколь и факты, и об этом наши друзья из Вулета — мои и Чэда — уведомлены с самого начала.
Если эти новые понятия можно выработать, миссис Покок их выработает и доставит в Вулет в полном объеме.
Вот это и будет частью того «удовольствия», — произнес он с задумчивой улыбкой, — которое вы изволили упомянуть.
Она мгновенно уловила течение его мысли и поплыла с ним бок о бок.
— Стало быть, Мэмми — насколько я поняла из ваших слов — их козырная карта.
— И поскольку его задумчивое молчание это не опровергало, многозначительно добавила: — Право, мне жаль ее.
— Мне тоже! — И, вскочив на ноги, Стрезер зашагал из угла в угол, сопровождаемый взглядом мисс Гостри.
— Только тут ничего не поделаешь.
— Вы хотите сказать — с тем, что они везут ее с собой?
Он сделал еще один тур.
— Единственное средство их остановить, — сказал он, — это мне вернуться домой. Там на месте я, наверное, смог бы им воспрепятствовать. Но если поеду я…
— Да-да. — Она уже все схватила на лету.
— Тогда поедет и мистер Ньюсем, а вот этого никак, — она рассмеялась, — никак нельзя допустить.
Стрезер даже не улыбнулся в ответ; он лишь устремил на нее спокойный, если не сказать безмятежный, взгляд, дававший понять, что застрахован от насмешек.
— Странно, не правда ли?
В этом разговоре о предмете, который обоих собеседников крайне интересовал, они дошли уже до критической точки, так и не произнеся заповедного имени — имени, которое, сейчас воплотившись в секундную паузу, стояло в сознании каждого.
Вопрос Стрезера достаточно ясно давал понять, какое значение оно приобрело для него за время отсутствия его любезной хозяйки, и именно по этой причине один только жест с ее стороны его вполне бы удовлетворил.
Но она ответила вопросом, который пришелся как нельзя более кстати:
— А мистер Ньюсем познакомит свою сестру?..
— С мадам де Вионе?
— Наконец Стрезер произнес сокровенное имя.
— Я буду очень удивлен, если он этого не сделает.
Она, по-видимому, взвешивала такую возможность.
— Стало быть, вы уже все обдумали и подготовились?
— Да. Обдумал и подготовился.
Теперь ее мысли целиком обратились к гостю:
— Bon!
Вы великолепны!
— Великолепен? — произнес он, помолчав, чуть усталым голосом и по-прежнему стоя прямо перед ней. — Великолепен — вот каким за всю мою нудную, как мне представляется, жизнь я хотя бы на час хотел бы быть!
Два дня спустя Чэд сообщил ему, что из Вулета прибыл ответ на их столь многозначащую телеграмму: депеша была адресована Чэду и извещала о срочном отбытии Сары, Джима и Мэмми.
За истекшее время Стрезер и сам уже дал телеграмму от собственного имени, лишь отложив ее до встречи с мисс Гостри и разговора с ней, который, как, знал по опыту, поможет прояснить и закрепить его понимание вещей.
Его послание к миссис Ньюсем в ответ на ее телеграмму содержало следующее:
«Полагаю наилучшим задержаться месяц зпт приветствую любые подкрепления».
Он добавил: «подробности письмом», хотя, что и говорить, и без того регулярно писал подробно; это обыкновение, как ни странно, продолжало приносить ему облегчение и, как ничто другое, внушало сознание, будто он что-то делает; так что в последнее время перед ним нередко вставал вопрос, уж не пустился ли он под гнетом недавних впечатлений в обман, не овладел ли искусством втирать очки.