Я сказал: «Уже поздно». Раймон согласился со мной и добавил:
«Быстро время проходит» – в известном смысле замечание верное.
Мне хотелось спать, но трудно было подняться и уйти.
Вероятно, у меня был усталый вид, так как Раймон сказал мне:
«Не надо раскисать».
Я сначала не понял.
Тогда он добавил, что, как он слышал, у меня умерла мать, но ведь рано или поздно это должно было случиться.
Я тоже так считал.
Я встал, Раймон очень крепко пожал мне руку и сказал, что настоящие мужчины всегда поймут друг друга.
Выйдя от него, я затворил за собой дверь и постоял в темноте на площадке.
В доме все было спокойно, из глубокого подвала тянуло на лестницу сыростью и чем-то затхлым.
Я слышал только, как у меня пульсирует кровь в жилах и звенит в ушах. Я не двигался.
Но в комнате старика Саламано глухо заскулила собака.
IV
Всю неделю я хорошо работал; приходил Раймон, сказал, что послал письмо.
Два раза я был с Эмманюэлем в кино. Он не всегда понимает то, что показывают на экране. Приходится ему объяснять.
Вчера, в субботу, пришла Мари, как мы с ней условились.
Меня очень тянуло к ней. На ней было красивое платье, в красную и белую полоску, и кожаные сандалии.
Платье обтягивало ее упругие груди, она загорела, и лицо у нее было очень свежее.
Мы сели в автобус и поехали за несколько километров от Алжира – туда, где были скалы, а за ними песчаный пляж, окаймленный со стороны суши тростником.
Шел уже пятый час дня, солнце пекло не так сильно, но вода была теплая, к берегу лениво подкатывали длинные низкие волны.
Мари научила меня забавной игре: нужно было набрать с гребня волны полный рот пены, лечь на спину и фонтаном выбрасывать ее в небо.
Пена пушистым кружевом рассеивалась в воздухе или падала на лицо теплым дождиком.
Но она была горько-соленая, и через некоторое время у меня стало жечь во рту. Подплыла Мари, прижалась ко мне и, поцеловав меня в губы, провела по ним языком. Мы долго качались на волнах.
Потом мы вышли и оделись; Мари смотрела на меня блестящими глазами.
Я поцеловал ее. И с этой минуты мы больше не говорили.
Я обнял ее, и мы пошли быстрым шагом к автобусу, торопясь поскорее добраться до моей комнаты и броситься на постель.
Я оставил окно открытым, и было приятно чувствовать, как ночная прохлада пробегает по телу.
Утром Мари осталась у меня, и я сказал ей, что мы позавтракаем вместе.
Я сбегал, купил мяса; когда возвращался домой, из комнаты Раймона доносился женский голос.
Немного погодя Саламано стал бранить свою собаку, и мы слышали, как он шаркает подошвами, а собака стучит когтями по деревянным ступенькам лестницы; потом старик крикнул:
«Сволочь!
Падаль!», и они вышли на улицу.
Я рассказал Мари про чудачества старика, и она смеялась.
На ней была моя пижама с засученными рукавами.
Когда Мари засмеялась, я опять ее захотел.
Потом она спросила, люблю ли я ее.
Я ответил, что слова значения не имеют, но, кажется, любви к ней у меня нет.
Она загрустила. Но когда мы стали готовить завтрак, она по поводу какого-то пустяка засмеялась, да так задорно, что я стал ее целовать.
И в эту минуту в комнате Раймона началась шумная ссора.
Сначала слышался пронзительный женский голос, а потом Раймон закричал:
– Ты меня обманывала, ты меня обманывала!
Я тебя научу, как меня обманывать!
Послышались глухие удары, и женщина завыла, да так страшно, что немедленно на площадку сбежались люди.
Мы с Мари тоже вышли.
Женщина все вопила, а Раймон бил ее.
Мари сказала, что это ужасно, я ничего ей не ответил.
Она попросила сходить за полицейским, но я сказал, что не люблю полиции.
Однако жилец с третьего этажа, водопроводчик, привел полицейского.
Тот постучался, и за дверью все стихло.