Он озирался, поворачивался во все стороны, заглядывал в темный наш подъезд, бормотал что-то бессвязное и снова оглядывал улицу своими маленькими красными глазками.
Раймон спросил у него, что случилось, он не сразу ответил, только глухо пробормотал:
«Сволочь!
Падаль!» – и продолжал суетиться.
Я спросил, где его собака. Он сердито буркнул:
«Убежала».
И вдруг разразился потоком слов:
– Я, как всегда, повел ее на Маневренное поле.
Там было много народу, около ярмарочных балаганов.
Я остановился посмотреть на Короля побегов.
А когда хотел пойти дальше, ее уж не было.
Давно следовало купить ей ошейник потуже. Но ведь я никогда не думал, что эта дрянь вздумает убежать.
Раймон сказал, что, может, собака заблудилась и скоро прибежит домой. Он привел примеры: иногда собаки пробегали десятки километров, чтобы найти своих хозяев.
Но, несмотря на эти рассказы, старик волновался все больше.
– Да ведь ее заберут собачники! Вы понимаете?
Если б ее кто-нибудь себе взял. Но это же невозможно, кто такую возьмет? Она всем противна, у нее болячки. Ее собачники заберут.
Тогда я сказал, что пусть он идет на живодерню и ему там отдадут собаку, только придется заплатить штраф.
Он спросил, большой ли штраф. Я не знал.
Тогда он разозлился:
– Платить за эту пакость? Ну уж нет, пусть она подыхает! – И принялся ее ругать.
Раймон засмеялся и вошел в подъезд.
Вслед за ним поднялся по лестнице и я. На площадке нашего этажа мы расстались.
Вскоре я услышал шаги старика Саламано. Он постучался ко мне.
Я отворил, он стоял у двери и все извинялся:
«Извините за беспокойство.
Извините, пожалуйста».
Я пригласил его в комнату, но он не зашел.
Стоял, глядя на носки своих башмаков, и руки у него дрожали, морщинистые, в цыпках.
Не поднимая головы, он спросил:
– Они не отберут ее у меня, мсье Мерсо?
Отдадут ее мне?
Как же я без нее буду?
Я ответил, что на живодерне держат собак три дня, чтобы хозяева могли их затребовать, а уж после этого срока делают с ними, что хотят.
Он молча поглядел на меня. Потом сказал:
«Покойной ночи».
Он заперся у себя, и я слышал, как он ходит по комнате.
Потом заскрипела кровать.
По тихим, коротким всхлипываниям, раздававшимся за перегородкой, я понял, что старик плачет.
Не знаю почему, но я вспомнил о маме.
Однако утром надо было рано вставать. Есть мне не хотелось, и я лег спать без ужина.
V
Раймон позвонил мне в контору.
Сказал, что один его приятель, которому он рассказывал обо мне, приглашает меня к себе на воскресенье: у него есть хижинка под Алжиром.
Я ответил, что с удовольствием бы поехал, но обещал своей девушке провести воскресенье с ней.
Раймон сразу ответил, что приглашается также и девушка.
Жена его приятеля будет рада, если соберется не только мужская компания.
Я уже хотел было повесить трубку, потому что патрон не любит, когда нам звонят знакомые, но Раймон попросил подождать и сказал, что он, конечно, мог бы передать мне приглашение вечером, но ему хотелось кое-что сообщить – за ним весь день ходили по пятам несколько арабов, и среди них был брат его бывшей любовницы.
– Если ты нынче вечером увидишь их около дома, предупреди меня.
Я сказал: – Непременно.
Немного погодя патрон вызвал меня к себе, и я подумал, что получу нагоняй: поменьше говорите по телефону, побольше работайте.