Когда мама жила дома, она целыми днями молчала, только следила за каждым моим движением.
В богадельне она первое время часто плакала.
Привыкла к дому.
А через несколько месяцев стала бы плакать, если б ее взяли из богадельни.
Все дело в привычке.
Отчасти поэтому я в последний год почти и не навещал мать.
Да и жаль было тратить на это воскресные дни, не говоря уж о том, что не хотелось бежать на автобусную остановку, стоять в очереди за билетом и трястись два часа в автобусе.
Директор еще что-то говорил. Но я уже почти не слушал.
Наконец он сказал:
– Я думаю, вы хотите посмотреть на усопшую.
Я молча встал, и он двинулся впереди меня к двери.
На лестнице он объяснил:
– У нас есть небольшой морг, и мы перенесли ее туда, чтобы не волновать других.
Всякий раз, как кто-нибудь в богадельне умирает, остальные нервничают два-три дня.
Тогда служащим трудно бывает с ними.
Мы прошли через двор, там было много стариков, они беседовали, собравшись кучками.
Когда мы проходили мимо них, они умолкали.
А за нашей спиной болтовня возобновлялась.
Похоже было на приглушенную трескотню попугаев.
У двери маленького строения директор расстался со мной.
– Оставляю вас, мсье Мерсо.
Я буду в своем кабинете. Если понадоблюсь, пожалуйста, я к вашим услугам.
Похороны назначены на десять часов утра.
Мы полагали, что таким образом вы сможете провести ночь у гроба покойницы.
И вот что еще я хочу сказать: ваша матушка в разговорах со своими компаньонами, кажется, часто выражала желание, чтобы ее похоронили по церковному обряду.
Я сделал необходимые распоряжения. Но считаю своим долгом поставить вас в известность.
Я поблагодарил его.
Однако мама, хоть она и не была атеисткой, при жизни никогда не думала о религии.
Я вошел.
Очень светлая комната, с побеленными известкой стенами и застекленным потолком.
Вся обстановка – стулья и деревянные козлы.
Посередине на козлах – гроб с надвинутой крышкой.
На темных досках, окрашенных морилкой, выделялись чуть-чуть вдавленные в гнезда блестящие винты.
У гроба дежурила арабка в белом халате и с яркой шелковой повязкой на голове.
Вслед за мной вошел сторож; должно быть, он бежал, так как совсем запыхался.
Слегка заикаясь, он сказал: – Мы закрыли гроб, но я сейчас сниму крышку, чтобы вы могли посмотреть на покойницу.
Он уже подошел к гробу, но я остановил его.
Он спросил:
– Вы не хотите?
Я ответил: – Нет.
Он прервал свои приготовления, и мне стало неловко, я почувствовал, что не полагалось отказываться.
Внимательно поглядев на меня, он спросил:
– Почему? – Но без малейшего упрека, а как будто из любопытства.
Я сказал: – Сам не знаю.
И тогда, потеребив седые усы, он произнес, не глядя на меня:
– Что ж, понятно.
У него были красивые голубые глаза и кирпичный цвет лица.
Он пододвинул мне стул, затем сел и сам, позади меня.
Сиделка встала и направилась к выходу.
И тогда сторож сказал мне: