Меня повели по длинному коридору, потом по лестнице и еще по одному коридору.
Я вошел в очень светлую большую комнату с широким окном. Она была перегорожена двумя высокими решетками.
Оставленное между этими решетками пространство (метров в восемь или десять в длину) отделяло посетителей от заключенных.
Напротив себя я увидел загорелое личико Мари; на ней было знакомое мне полосатое платье.
С арестантской стороны стояло человек десять, почти все арабы.
Мари оказалась в окружении арабок; справа стояла возле нее маленькая старушка с плотно сжатыми губами, вся в черном, а слева – простоволосая толстуха, которая орала во все горло и усердно жестикулировала.
Из-за большого расстояния между решетками и посетителям и арестантам приходилось говорить очень громко.
Когда я вошел, гул голосов, отдававшихся от высоких голых стен, резкий свет, падавший с неба, дробившийся в оконных стеклах и бросавший отблески по всей комнате, вызвали у меня что-то вроде головокружения.
В моей камере было гораздо тише и темнее, но через несколько секунд я уже привык, и тогда каждое лицо четко выступило передо мною.
Я заметил, что в конце прохода, оставленного между решетками, сидит тюремный надзиратель.
Большинство арестантов-арабов, так же как их родственники, пришедшие на свидание, сидели на корточках.
Они не кричали. Наоборот, говорили вполголоса и все же, несмотря на шум, слышали друг друга.
Глухой рокот их разговоров, раздававшийся низко, у самого пола, звучал, как непрерывная басовая нота в общем хоре голосов, перекликавшихся над их головами.
Все это я заметил очень быстро, пока шел к тому месту, где была Мари.
Она плотно прижалась к решетке и улыбалась мне изо всех сил.
Я нашел, что она очень красива, но не сумел сказать ей это.
– Ну как? – сказала она очень громко. – Ну как? – Как видишь!
– Ты здоров? У тебя есть все, что тебе нужно?
– Да, все.
Мы замолчали. Мари по-прежнему улыбалась.
Толстуха кричала во весь голос моему соседу, вероятно, своему мужу, высокому белокурому парню с открытым взглядом. Они продолжали разговор, начатый до меня.
– Жанна не захотела его взять! – орала она.
– Так, так, – отзывался парень.
– Я ей сказала, что ты опять возьмешь его к себе, когда выйдешь, но она не захотела его взять.
Мари тоже перешла на крик, сообщая, что Раймон передает мне привет, а я ответил:
«Спасибо».
Но сосед заглушил мой голос. – Хорошо ли он себя чувствует?
Его жена засмеялась и ответила:
– Превосходно, в полном здравии!
Мой сосед слева, невысокий молодой парень с изящными руками, ничего не говорил.
Я заметил, что он стоит напротив маленькой старушки и оба они пристально смотрят друг на друга.
Но мне некогда было наблюдать за ними, потому что Мари крикнула, чтобы я не терял надежды.
Я ответил: «Да».
В это время я смотрел на нее и мне хотелось сжать ее обнаженные плечи.
Мне хотелось почувствовать ее атласную кожу, и я не очень хорошо знал, могу ли я надеяться на что-нибудь, кроме этого.
Но Мари, несомненно, хотела сказать, что могу, так как все время улыбалась.
Я видел лишь ее блестящие белые зубы и складочки в уголках глаз. Она крикнула: – Ты выйдешь отсюда, и мы поженимся!
Я ответил:
– Ты думаешь? – Но лишь для того, чтобы сказать что-нибудь.
Тогда она заговорила очень быстро и по-прежнему очень громко, что меня, конечно, оправдают и мы еще будем вместе купаться в море.
А другая женщина, рядом с нею, вопила, что оставила корзинку с передачей в канцелярии, и перечисляла все, что принесла. Надо проверить, ведь передача дорого стоила.
Другой мой сосед и его мать все смотрели друг на друга. А снизу все так же поднимался рокот арабской речи.
Солнечный свет как будто вздувался парусом за стеклами широкого окна.
Мне стало нехорошо, и я рад был бы уйти.
От шума разболелась голова.
И все же не хотелось расставаться с Мари.
Не знаю, сколько времени прошло.
Мари что-то говорила о своей работе и непрестанно улыбалась.
В воздухе сталкивались бормотание, крики, разговоры.
Был только один островок тишины – как раз рядом со мной: невысокий юноша и старушка, молча смотревшие друг на друга.