Когда меня привели в камеру, я попросил, чтобы мне отдали сигареты.
Мне ответили, что это запрещено.
В первые дни было очень трудно. Пожалуй, без курева было тяжелее всего.
Я сосал щепки, которые отрывал от топчана.
Целые дни ходил по камере, и меня тошнило.
Я не понимал, почему нам не дозволяется курить, ведь от этого никому зла не будет.
Позднее я понял, что это тоже делается в наказание.
Но к тому времени я уже отвык от курения, и это не было для меня карой.
Да, пришлось перенести некоторые неприятности, но я не был очень уж несчастным.
Важнее всего, скажу еще раз, было убить время.
Но с тех пор, как я научился вспоминать, я уже не скучал.
Иногда я вспоминал свою спальню: воображал, как выхожу из одного угла и, пройдя по комнате, возвращаюсь обратно; я перебирал в уме все, что встретил на своем пути.
Вначале я быстро справлялся с этим.
Но с каждым разом путешествие занимало все больше времени.
Я вспоминал не только шкаф, стол или полочку, но все вещи, находившиеся там, и каждую вещь рисовал себе во всех подробностях: цвет и материал, узор инкрустации, трещинку, выщербленный край.
Всячески старался не потерять нить своей инвентаризации, не забыть ни одного предмета.
Через несколько недель я уже мог часами описывать все, что было в моей спальне.
Чем больше я думал над этим, тем больше позабытых или находившихся в пренебрежении вещей всплывало в моей памяти.
И тогда я понял, что человек, проживший на свете хотя бы один день, мог бы без труда провести в тюрьме сто лет.
У него хватило бы воспоминаний для того, чтобы не скучать.
В известном смысле это было благодетельно.
На помощь приходил также сон.
Вначале я плохо спал по ночам, а днем совсем не ложился.
Но постепенно я стал лучше спать ночью и мог спать днем.
Признаться, в последние месяцы я спал по шестнадцати, по восемнадцати часов в сутки.
Значит, оставалось еще как-то убивать время в течение шести часов, но этому помогали арестантские трапезы, удовлетворение естественных потребностей и история одного чеха.
Под тюфяком, положенным на топчан, я нашел прилепившийся к нему обрывок старой газеты, пожелтевший и прозрачный клочок.
Там напечатан был случай из уголовной хроники; начала заметки не было, но, по-видимому, дело происходило в Чехословакии.
Некий чех уехал из своей деревни, надеясь нажить себе состояние.
Он действительно стал богатым и через двадцать пять лет вернулся на родину с женой и ребенком.
Его мать и сестра содержали в родной деревне гостиницу.
Желая сделать им приятный сюрприз, он, оставив жену и ребенка в другой гостинице, явился к матери.
Она не узнала сына.
Шутки ради он вздумал снять номер. Он показал свои деньги. Ночью мать и сестра убили его молотком и, ограбив, бросили тело в реку.
Утром пришла жена и, ничего не зная, открыла, кто у них остановился.
Мать повесилась, сестра бросилась в колодец.
Эту историю я перечитывал тысячи раз.
С одной стороны, она была невероятна. С другой – естественна.
Во всяком случае, я считал, что этот чех в какой-то степени получил по заслугам: зачем было ломать комедию?
Долгие часы сна, воспоминания, чтения газетной заметки, чередование света и мрака – так время и шло.
Я слышал, что в конце концов в тюрьме теряется понятие о времени.
Но я не очень-то понимал, что это значит.
Я ведь не представлял себе, какими длинными и вместе с тем короткими могут быть дни.
Тянется-тянется день, и не заметишь, как он сливается с другим днем.
И названия их теряются. «Вчера» и «завтра» – только эти слова имели для меня смысл.
Однажды сторож сказал мне, что я сижу в тюрьме уже пять месяцев, я поверил, но осознать этого не мог.
Для меня тянется все один и тот же день, хлынувший в мою камеру и заставлявший меня делать одно и то же.
Когда сторож ушел, я посмотрел на себя в донышко своего жестяного котелка.
Мне показалось, что мое отражение оставалось серьезным, даже когда я пытался улыбнуться ему.
Я покачал котелок перед собой. Улыбнулся, лицо мое сохраняло суровое и грустное выражение.