День был на исходе, наступал час, о котором мне не хочется говорить, – час безымянный, когда из всех этажей тюрьмы поднимался вечерний шум и вслед за ним – тишина.
Я подошел ближе к высоко прорезанному окошечку и при последних отблесках света еще раз посмотрел на свое отражение. Оно по-прежнему казалось серьезным, оно, несомненно, таким и было в эту минуту.
Как раз тут я впервые за несколько месяцев ясно услышал свой голос.
Я узнал в нем тот самый голос, который уже много дней звучал в моих ушах, и понял, что все это время я вслух разговаривал сам с собой.
Мне вспомнилось вдруг то, что сказала медицинская сестра на похоронах мамы.
Нет, выхода не было, и никто не может себе представить, что такое сумерки в тюрьме.
III
В сущности, первое лето очень быстро сменилось вторым.
Я знал, что с наступлением знойных дней произойдет что-то новое.
Мое дело назначено было к слушанию в последней сессии суда присяжных, а она заканчивалась в последних числах июня.
Судебное разбирательство открылось в самый разгар лета, когда в небе сверкало солнце.
Адвокат заверил меня, что процесс займет два-три дня, не больше.
– Ведь суд будет торопиться, – добавил он, – так как ваше дело не самое важное на этой сессии.
Сразу же после него будет разбираться отцеубийство.
За мной пришли в половине восьмого утра и в тюремной машине доставили в здание суда.
Два жандарма ввели меня в маленькую томную комнату, где пахло затхлостью.
Мы ждали, сидя около двери, за которой слышались голоса, оклики, стук передвигаемых стульев, шумная возня, напоминавшая мне празднества в нашем предместье, когда после концерта зал приготовляют для танцев.
Жандармы сказали, что надо ждать, когда соберутся судьи, и один жандарм предложил мне сигарету, от которой я отказался.
Немного погодя он спросил меня: – Ну как, страшно?
Я ответил, что нет. Даже в некотором роде интересно; ведь я никогда не бывал на судебных процессах – не случалось.
– Да, – заметил второй жандарм, – но в конце концов это надоедает.
Вскоре в комнате задребезжал звонок.
Тогда с меня сняли наручники. Отперли дверь и ввели меня в загородку для подсудимых.
Зал был набит битком.
Несмотря на опущенные шторы, солнце кое-где пробивалось, и от жары уже стало трудно дышать.
Окна не отворяли.
Я сел, по бокам у меня встали жандармы, мои конвоиры.
И в эту минуту я заметил перед собою ряд незнакомых лиц.
Все они смотрели на меня: я понял, что это присяжные.
Но не могу сказать, чем они отличались друг от друга.
У меня было такое впечатление, будто передо мною сидят на скамье пассажиры трамвая и все эти безвестные люди с недоброжелательным любопытством приглядываются к вошедшему, чтобы подметить в нем какие-нибудь странности.
Хорошо знаю, что это была дурацкая мысль: тут обсуждали не какие-нибудь странности, а преступления.
Впрочем, разница не так уж велика. Однако мысль эта действительно мне явилась.
У меня еще и голова немного кружилась в этом душном запертом зале, где набилось столько пароду.
Я посмотрел на публику и не мог различить ни одного лица.
Кажется, я сначала не понял, что все эти люди пришли поглядеть на меня.
Обычно моя особа никого не интересовала. С некоторым трудом мне удалось понять, что вся эта суматоха из-за меня.
Я сказал жандарму: «Сколько народу-то!» Он ответил, что всему причиной газетчики, и указал на группу людей, стеснившихся у стола ниже трибуны присяжных. Он сказал:
«Вон они».
Я спросил: «Кто?», и он повторил:
«Газетчики».
Оказалось, он знаком с одним из журналистов, и тот, увидев его, направился к нам. Это был человек уже в летах, приятной внешность, хотя лицо его подергивалось от нервного тика. Он горячо пожал руку жандарму.
И тогда я заметил, что все в зале отыскивали и окликали знакомых, вели разговоры, словно в клубе, где приятно бывает встретиться с людьми своего круга.
Отчасти этим и объяснялось возникшее у меня странное впечатление, будто я тут лишний, как непрошеный гость.
Однако журналист, улыбаясь, заговорил со мной. Он выразил надежду, что все пройдет хорошо для меня.
Я поблагодарил его, и он добавил:
– Мы, знаете ли, немного раздули ваше дело.
Лето – мертвый сезон для судебной хроники. Только вот ваша история да отцеубийство представляют некоторый интерес.
Затем он мне указал в той группе, из которой пришел, низенького человечка, похожего на разжиревшего хорька и очень заметного по огромным очкам в черной оправе.
Он мне сказал, что это специальный корреспондент большой парижской газеты.