– Правда, он приехал не ради вас.
Ему поручено написать о процессе отцеубийцы, но заодно его попросили сообщить по телеграфу и о вашем деле.
Я опять чуть было его не поблагодарил. Но подумал, что это было бы смешно.
Он приветливо помахал мне рукой, и мы расстались. Потом ждали еще несколько минут.
Появился мой адвокат, уже в мантии, окруженный своими собратьями.
Он направился к журналистам, обменялся с ними рукопожатием.
Они перекидывались шутками, смеялись, вели себя очень непринужденно до тех пор, пока в зале не зазвенел звонок. Все сели на свои места.
Мой адвокат подошел ко мне, пожал мне руку и дал совет отвечать очень коротко на вопросы, которые мне будут задавать, ничего не говорить по своему почину и во всем положиться на него.
Слева от меня раздался шум отодвигаемого стула, и я увидел там высокого, худого человека в красной мантии и в старомодном пенсне, в эту минуту он садился, аккуратно оправляя свое судейское одеяние.
Это был прокурор.
Судебный пристав возвестил: «Суд идет!» И в эту минуту зарычали два больших вентилятора.
Вошли трое судей – двое в черном, третий в красном, – с папками под мышкой, и быстрым шагом направились к трибуне, возвышавшейся над залом.
Все трое сели в кресла, человек в красной мантии – посередине; он снял свою четырехугольную шапочку, положил ее на стол перед собой, вытер носовым платком маленькую лысую голову и объявил судебное заседание открытым.
Журналисты уже держали автоматические ручки наготове. У всех у них вид был равнодушный и несколько насмешливый. Однако один из них, много моложе других, в сером костюме и синем галстуке, не взял в руки перо и все смотрел на меня.
Я заметил, что у него немного асимметричное лицо, но меня поразили его глаза, очень светлые глаза, пристально смотревшие на меня с каким-то неизъяснимым выражением.
У меня возникло странное чувство, будто это я сам смотрю на себя.
Может быть, из-за этого, а также из-за моего незнания судебных порядков и правил я не очень хорошо понял то, что было вначале: жеребьевка присяжных, вопросы председателя суда к адвокату, к прокурору и к присяжным (каждый раз все присяжные одновременно поворачивали головы к председателю суда), быстро зачитанное обвинительное заключение, в котором указывались знакомые мне названия местностей, имена и фамилии, новые вопросы моему адвокату.
Но вот председатель сказал, что суд сейчас приступит к опросу свидетелей.
Судебный пристав зачитал список фамилий, и они привлекли мое внимание.
В рядах публики, до сих пор остававшейся для меня безликой, один за другим поднялись со скамей, а затем вышли в маленькую боковую дверцу директор и сторож богадельни, старик Томас Перес, Раймон, Массон, Саламано и Мари. Она тревожно посмотрела на меня и сделала мне знак.
Я удивился, что не заметил их всех раньше; вдруг встал вызванный последним по списку Седеет.
Рядом с ним я увидел ту маленькую женщину в жакете, которую встретил однажды в ресторане, у нее были все такие же быстрые, четкие движения и решительный вид.
Она пристально смотрела на меня.
Но мне некогда было размышлять: заговорил председатель суда.
Он сказал, что скоро начнется важнейшая часть процесса – прения сторон и он считает излишним напоминать, что публика должна соблюдать при этом полное спокойствие.
По его словам, он для того здесь и находился, чтобы обеспечить беспристрастное разбирательство дела, ибо желает рассмотреть его с полной объективностью.
Присяжные заседатели вынесут справедливый приговор, руководясь духом правосудия, и да будет всем известно, что при малейшем инциденте он прикажет очистить зал.
Жара все усиливалась, и я видел, что присутствующие обмахиваются газетами. Слышался шорох смятой бумаги.
Председатель суда подал знак, и служитель принес три плетенных из соломки веера, которыми тотчас воспользовались все три члена суда.
Первым начали допрашивать меня.
Председатель задавал вопросы спокойно и, как мне показалось, с оттенком сердечности.
Он еще раз «установил мою личность», и, хоть меня раздражала эта процедура, я подумал, что, в сущности, она довольно естественна: ведь какая была бы страшная ошибка, если б стали судить одного человека вместо другого.
Затем председатель начал пересказывать, что я совершил, и при этом поминутно спрашивал:
«Так это было?»
Каждый раз я по указаниям своего адвоката отвечал: «Да, господин председатель».
Допрос шел долго, так как председатель рассказывал все очень подробно.
Тем временем журналисты писали.
Я чувствовал на себе взгляд самого молодого из них и той маленькой женщины-автомата.
Все лица на трамвайной скамейке повернулись к председателю.
Он откашлялся, полистал бумаги в своей папке и, обмахиваясь веером, обратился ко мне.
Он сказал, что должен теперь затронуть вопросы, как будто и не имеющие отношения к моему делу, но, быть может, касающиеся его очень близко.
Я понял, что он опять будет говорить о маме, и почувствовал, как мне это надоело.
Он спросил, почему я поместил маму в богадельню.
Я ответил, что у меня не было средств на то, чтобы обеспечить ей уход и лечение.
Он спросил, тяжело ли мне было расстаться с ней, и я ответил, что ни мама, ни я уже ничего больше не ждали друг от друга – да, впрочем, и ни от кого другого – и что мы оба привыкли к новым условиям жизни.
Председатель сказал тогда, что он не хочет останавливаться на этом, и спросил у прокурора, не желает ли тот задать мне какой-нибудь вопрос.
Прокурор, не глядя на меня и чуть ли не повернувшись ко мне спиной, заявил, что с разрешения господина председателя суда он хотел бы узнать, было ли у меня намерение убить араба, когда я один вернулся к ручью.
– Нет, – сказал я.
– Тогда почему же вы пришли с оружием и почему вернулись именно в это место?
Я ответил, что это было случайно.