Так что я не мог видеть господина Мерсо.
Прокурор спросил, видел ли он по крайней мере, что я плакал.
Перес ответил, что нет, не видел.
Прокурор сказал в свою очередь: – Господа присяжные учтут это обстоятельство.
Но мой адвокат рассердился. Он спросил у Переса, и, как мне показалось, чересчур повышенным тоном:
– А вы видели, что он не плакал?
Перес ответил:
– Нет.
В публике засмеялись. А мой адвокат, откинув широкие рукава своей мантии, сказал:
– Вот характер этого процесса.
Все – правда, и ни в чем нет правды!
Прокурор, нахмурившись, тыкал острием карандаша в надписи на ярлыках судебных папок.
После пятиминутного перерыва, во время которого мой адвокат сказал, что все идет превосходно, заслушали показания Селеста, вызванного в качестве свидетеля защиты, то есть для моей защиты.
Селест время от времени бросал на меня взгляды и теребил в руках панаму.
На нем был новый костюм, тот самый, в котором он иногда, по воскресеньям, ходил со мной на бега.
Но должно быть, воротничок он не смог пристегнуть – ворот рубашки был схвачен медной запонкой, отчетливо видневшейся у шеи.
Его спросили, был ли я его клиентом, и он сказал:
– Не только клиентом, но и другом.
Спросили, что он думает обо мне, и он ответил, что я был человеком. А что он понимает под этим? Он ответил, что всем известно значение этого слова.
Замечал ли он, что у меня замкнутый характер, но Селест признал только то, что я не любил болтать всякие пустяки.
Прокурор спросил у него, аккуратно ли я платил за стол.
Селест засмеялся и заявил:
– О таких мелочах и говорить не стоит.
Еще его спросили, что он думает о моем преступлении.
Он положил тогда руки на барьер, и видно было, что он заранее приготовился к ответу. Он сказал:
– По-моему, это несчастье. А что такое несчастье – известно. Перед ним все беззащитны. Так вот, по-моему, это несчастье!
Он хотел продолжить свою речь, но председатель суда сказал:
«Хорошо, достаточно» и поблагодарил его.
Селест все стоял, как видно, он растерялся. Но, спохватившись, заявил, что хочет еще кое-что сказать.
Его попросили говорить короче.
И он еще раз повторил, что это было несчастье.
А председатель сказал: – Да, разумеется.
Но мы здесь как раз и находимся для того, чтобы судить такого рода несчастья. Благодарим вас. Однако Селест, исчерпав в своих показаниях все, что ему подсказывали его жизненный опыт и его добрая воля, не уходил.
Он повернулся ко мне, и мне показалось, что его глаза блестят от слез, а губы дрожат.
Он как будто спрашивал меня, чем еще он может мне помочь.
Я ничего не сказал, не сделал никакого жеста, но впервые в жизни мне хотелось обнять мужчину.
Председатель повторил, что свидетель может быть свободен. Селест отошел и сел в зале.
Он оставался там до конца заседания: наклонившись вперед и упираясь локтями в колени, он держал в руках свою панаму и внимательно слушал все, что говорилось.
Вошла Мари.
Она надела на этот раз шляпу и по-прежнему была красива. Правда, с распущенными волосами она мне больше нравилась.
С того места, где я находился, мне хорошо были видны очертания ее маленьких грудей, нижняя пухлая губка.
Мари, по-видимому, очень волновалась.
Ее сразу же спросили, давно ли она знакома со мной.
Она указала то время, когда работала в нашей конторе.
Председатель пожелал узнать, каковы ее отношения со мной.
Мари сказала, что она моя подруга; на следующий вопрос ответила, что действительно должна была выйти за меня замуж.
Прокурор, листавший материалы дела, подшитые в папку, вдруг спросил, когда началась наша связь.
Мари указала дату.
Прокурор заметил с равнодушным видом, что, по его подсчетам, это произошло на другой день после смерти моей матери.
Потом с некоторой иронией сказал, что ему не хотелось бы вдаваться в подробности столь щекотливого обстоятельства и ему понятна стыдливость Мари, но (голос его стал жестким) долг требует от него подняться выше условностей.