По его словам, я был примерным сыном, содержавшим свою мать до тех пор, пока мог это делать.
– Под конец жизни матери он поместил ее в приют для престарелых, надеясь, что там она найдет комфорт, который сам он при своих скромных средствах не мог ей предоставить.
Удивляюсь, господа, – добавил он, – что поднялся такой шум вокруг этого приюта.
Ведь если бы понадобилось доказывать пользу и высокое значение таких учреждений, то достаточно было бы сказать, что средства на них отпускает само государство.
Адвокат даже не упомянул о похоронах, и я почувствовал, что это пробел в его речи.
Впрочем, из-за всех этих бесконечных фраз, бесконечных дней судебного разбирательства, бесконечных часов, когда столько рассуждали о моей душе, у меня кружилась голова, мне казалось, что вокруг льются, льются и все затопляют волны мутной реки.
Помню, как в середине речи моего адвоката через весь зал, через места для судей, места для публики пронесся и долетел до меня приятный звук рожка, в который трубил мороженщик.
И на меня нахлынули воспоминания о прежней жизни, той, что мне уж больше не принадлежит, жизни, дарившей мне очень простые, но незабываемые радости: запахи лета, любимый квартал, краски заката в небе, смех и платья Мари.
А от всего ненужного, зряшного, того, что я делал в этом зале, мне стало тошно, и я хотел только одного: поскорее вернуться в камеру и уснуть.
Я едва слышал, как мой защитник вопил в заключение своей речи, что присяжные заседатели, конечно, не захотят послать на гильотину честного труженика, погубившего себя в минутном ослеплении, что в моем деле имеются смягчающие обстоятельства, а за свое преступление я уже несу и вечно буду чести тягчайшую кару – неизбывное раскаяние и укоры совести.
Был объявлен перерыв, и адвокат, казалось, еле живой, сел на свое место.
Но коллеги потянулись к нему для рукопожатия.
Я слышал их восклицания: «Великолепно, дорогой мой!»
Один даже призвал меня в свидетели.
«Правда?» – сказал он.
Я подтвердил, но мое одобрение не было искренним – я очень устал.
А день уже клонился к вечеру, жара спадала.
По некоторым звукам, доносившимся с улицы, я угадывал, что наступает сладостный час сумерек.
Мы все сидели, ждали.
А то, чего ждали все здесь собравшиеся, касалось только меня.
Я еще раз посмотрел на публику.
Все были такими же, как и в первый день.
Я встретился взглядом с журналистом в сером пиджаке и с женщиной-автоматом.
И тут я подумал, что еще ни разу с самого начала процесса не отыскивал взглядом Мари.
Я не позабыл ее, но у меня было слишком много дел.
Я увидел, что она сидит между Селестом и Раймоном.
Она сделала мне легкий знак, как будто хотела сказать:
«Наконец-то!», и я увидел улыбку на ее встревоженном лице.
Но мое сердце так и не раскрылось, я даже не мог ответить на ее улыбку.
Суд возвратился.
Очень быстро зачитали список вопросов, обращенных к присяжным заседателям.
Я расслышал: «виновен в убийстве»… «предумышленность»… «смягчающие обстоятельства».
Присяжные вышли из зала, а меня увели в ту маленькую комнату, где я ждал в первый день.
Ко мне подошел мой адвокат и очень пространно, с такой уверенностью, с такой сердечностью, с какой еще ни разу не говорил со мной, сообщил, что все идет хорошо и я отделаюсь несколькими годами тюрьмы или каторги.
Я спросил, есть ли возможность кассации в случае неблагоприятного приговора.
Он ответил, что нет… Его тактика, оказывается, состояла в том, чтобы не навязывать присяжным заседателям определенных предложений и тем самым не сердить их.
Он объяснил мне, что в таких процессах, как мой, нельзя рассчитывать на кассацию приговора из-за каких-нибудь нарушений формальностей.
Это мне показалось очевидной истиной, и я согласился с его соображениями.
Если хладнокровно посмотреть на дело, это было вполне естественным.
Иначе заводили бы слишком много ненужной писанины.
– Во всяком случае, – сказал мне адвокат, – можно просить о помиловании.
Однако я уверен, что исход будет благоприятным.
Мы ждали очень долго, думается, около часа.
Наконец раздался звонок.
Адвокат пошел в зал, сказав мне:
«Сейчас старшина присяжных заседателей прочтет их ответы.
Вас введут в зал только для объявления приговора».
Захлопали двери.
По лестницам побежали люди, я не понял где: близко или далеко.
Потом я услышал, как в зале суда чей-то голос глухо читает что-то.