Было тепло, я согрелся от выпитого кофе; в открытую дверь вливались запахи летней ночи и цветов.
Должно быть, я задремал.
Проснулся я от какого-то шороха.
Со сна стены морга показались мне невероятно сверкающей белизны.
Вокруг не было ни малейшей тени, и каждая вещь, каждый угол, все изгибы вырисовывались так резко, что было больно глазам.
Как раз тогда и пришли мамины друзья.
Их было человек десять, и все они бесшумно двигались при этом ослепительном свете.
Вот они расселись, но очень осторожно – ни один стул не скрипнул.
Я смотрел на них и видел так четко, как никогда еще никого не видел, я замечал каждую складочку на их лицах, каждую мелочь в одежде.
Однако я не слышал их голосов, и мне как-то не верилось, что это живые люди.
Почти все женщины были в передниках, стянутых в поясе, и от этого у них заметно выступал живот.
Никогда раньше я не замечал, какие большие животы бывают у старух.
А мужчины почти все были очень худые и держали в руках трости.
Меня поразило то, что глаз на их старческих лицах я не видел, – вместо глаз среди густой сетки морщин поблескивал тусклый свет.
Пришельцы расселись, и большинство уставилось на меня, шевеля едва заметными губами, провалившимися в беззубый рот, и неловко кивали головой; я не мог понять – здороваются они со мной или это у них просто головы трясутся.
Думаю, скорее, что они здоровались. Я обратил внимание, что кивали они, усевшись напротив меня, справа и слева от сторожа.
На минуту мне пришла нелепая мысль, будто они явились судить меня.
Немного погодя одна из женщин расплакалась.
Она сидела во втором ряду, позади другой женщины, и мне было плохо ее видно.
Она плакала долго, всхлипывала, вскрикивала, и мне казалось, что она никогда не кончит.
Остальные как будто и не слышали ее.
Они сидели понурившись, мрачные и безмолвные, уставившись в одну точку: кто смотрел на гроб, кто на свою палку или на что-нибудь еще.
Та женщина все плакала.
Меня это очень удивляло – какая-то незнакомая старуха.
Мне хотелось, чтобы она перестала. Но я не решался успокаивать ее.
Сторож наклонился и заговорил с ней, но она отрицательно покачала головой, что-то пролепетала и опять стала плакать и равномерно всхлипывать.
Тогда сторож обошел гроб и сел рядом со мной.
Он долго молчал, потом сообщил, не глядя на меня:
«Она была очень дружна с вашей матушкой.
Говорит, что покойная была здесь единственным близким ей человеком и теперь у нее никого нет».
Прошло много времени.
Плакавшая женщина все реже вздыхала и всхлипывала. Зато громко шмыгала носом. Наконец она умолкла.
Сон у меня прошел, но я очень устал, да еще болела поясница.
Теперь мне было тяжело, что все эти люди молчат.
Лишь время от времени я слышал какой-то странный звук и не мог понять, что это такое.
В конце концов я догадался, что кое-кто из стариков сосет свои щеки, оттого и раздается это удивительное чмоканье.
Они его не замечали, так как погружены были в свои мысли.
Мне даже показалось, что покойница, лежавшая перед ними, ничего для них не значила.
Но теперь я думаю, что это было ошибочное впечатление.
Мы все выпили кофе, которое нам подал сторож.
А дальше я уж не знаю, что было. Прошла ночь.
Помню, как на мгновение я открыл глаза и увидел, что старики спят, тяжело осев на стульях, и только один оперся на набалдашник своей палки, положил подбородок на руки и смотрит на меня в упор, будто ждет не дождется, когда же я проснусь.
Потом я опять уснул.
Проснулся я из-за того, что очень больно было спине.
Над стеклянным потолком брезжил рассвет.
Один из стариков проснулся и сразу зашелся кашлем.
Он отхаркивался в клетчатый платок, и казалось, что с каждым плевком у него что-то отрывается внутри.
Он и других разбудил своим кашлем, и сторож сказал, что уже пора уходить.
Старики встали.
Всех утомило это бдение у гроба, у всех были серые, землистые лица.