Он утихомирил их и с минуту молча смотрел на меня.
Глаза у него были полны слез.
Он отвернулся и вышел.
И тогда я сразу успокоился.
Я изнемогал и без сил бросился на койку.
Должно быть, я заснул, потому что увидел над собою звезды, когда открыл глаза.
До меня доносились такие мирные, деревенские звуки. Виски мои овевала ночная прохлада, напоенная запахами земли и моря.
Чудный покой тихой летней ночи хлынул в мою грудь, как волна прилива.
И в эту минуту где-то далеко во мраке завыли пароходные гудки.
Они возвещали, что корабли отплывают в далекий мир, который был мне теперь (и уже навсегда) безразличен.
Впервые за долгий срок я подумал о маме.
Мне казалось, что я понимаю, почему она в конце жизни завела себе «жениха», почему она играла в возобновление жизни.
Ведь там, вокруг богадельни, где угасали человеческие жизни, вечера тоже были подобны грустной передышке.
На пороге смерти мама, вероятно, испытывала чувство освобождения и готовности все пережить заново.
Никто, никто не имел права плакать над ней.
И как она, я тоже чувствую готовность все пережить заново.
Как будто недавнее мое бурное негодование очистило меня от всякой злобы, изгнало надежду и, взирая на это ночное небо, усеянное знаками и звездами, я в первый раз открыл свою душу ласковому равнодушию мира.
Я постиг, как он подобен мне, братски подобен, понял, что я был счастлив и все еще могу назвать себя счастливым.
Для полного завершения моей судьбы, для того, чтобы я почувствовал себя менее одиноким, мне остается пожелать только одного: пусть в день моей казни соберется много зрителей и пусть они встретят меня криками ненависти.