– Вчера похоронили.
Она чуть-чуть отпрянула, но ничего не сказала.
Мне хотелось сказать: «Я тут не виноват», однако я промолчал, вспомнив, что то же самое сказал своему патрону. Но в общем, это ничего не значило.
Человек всегда бывает в чем-то немножко виноват.
К вечеру Мари все позабыла.
Фильм был местами забавный, а местами совсем дурацкий.
Мари прижималась ко мне, я гладил ее грудь.
К концу сеанса я поцеловал ее, но как-то неловко.
После кино она пошла ко мне.
Утром, когда я проснулся, Мари уже не было.
Она мне объяснила, что должна пойти к тетке.
Я подумал: «Ведь нынче воскресенье», и мне стало досадно: я не люблю воскресных дней.
Тогда я перевернулся на другой бок и, уткнувшись носом в подушку, где волосы Мари оставили запах моря, проспал до десяти часов.
Проснувшись, валялся в постели до двенадцати, курил сигареты.
Не хотелось идти, как обычно, завтракать к Селесту – там меня, конечно, стали бы расспрашивать, а я расспросов не люблю.
Я изжарил себе яичницу и съел ее прямо со сковородки и без хлеба, потому что хлеб весь вышел, а мне лень было сходить в булочную.
После завтрака я от скуки бродил по квартире.
Когда тут жила мама, у нас было уютно. Потом квартира стала велика для меня, пришлось перетащить обеденный стол из столовой ко мне в спальню.
Я теперь живу только в этой комнате – там у меня стоят стулья с соломенными обвисшими сиденьями, зеркальный шкаф – зеркало в нем пожелтело, умывальник и кровать с медными столбиками.
Все остальное в забросе.
Походив, я взял старую газету, почитал ее.
Вырезал для потехи объявление, рекламирующее слабительные соли «Крюшен», и наклеил его в старой тетрадке, куда собираю всякие забавные штуки из газет.
Потом вымыл руки и в конце концов вышел на балкон.
Моя комната выходит окнами на главную улицу предместья.
День стоял погожий. Однако ж асфальт на мостовой казался мокрым.
Прохожих было мало, и шли они торопливо.
Потом появились семьи, вышедшие на прогулку; в одной, например, впереди шествовали два мальчугана в матросках с короткими брючками пониже колена, оба неловкие в своих накрахмаленных одежках; за мальчиками шла девочка с большим розовым бантом и в черных лакированных туфельках.
Позади – огромная мамаша, в коричневом шелковом платье, и папаша – маленький, худенький человечек, которого я знал по виду.
У него была соломенная шляпа канотье, галстук бабочкой, в руке трость.
Увидев его рядом с женой, я понял, почему у нас в квартале он считается очень изящным.
Немного позднее прошли молодые щеголи нашего предместья – волосы прилизаны и покрыты лаком, галстук красный, в кармашке пиджака, облегающего талию, вышитый платочек, на ногах полуботинки самого модного фасона.
Я подумал, что, наверно, они отправились в центр, в большие кинотеатры.
Поэтому и выбрались из дому так рано и с громким хохотом спешат к остановке трамвая.
А после них улица обезлюдела.
Ведь всякие зрелища уже начались.
Больше никого не видно было, кроме лавочников и кошек.
Над фикусами, окаймлявшими улицу, все так же синело чистое, но уже не сияющее небо.
На противоположном тротуаре хозяин табачной вытащил из лавки стул, поставил его у двери и, сев на сиденье верхом, оперся на спинку обеими руками.
Вагоны трамвая только что пробегали битком набитые, а теперь шли почти пустые.
В маленьком кафе «У Пьеро», рядом с табачной, гарсон подметал в пустом зале пол, посыпанный опилками.
Да, все как положено в воскресенье.
Я перевернул стул, поставил его, как хозяин табачной лавки, и нашел, что так сидеть удобнее.
Выкурив две сигареты, я вернулся в комнату и, взяв плиточку шоколада, устроился у окна, чтобы съесть ее.
Небо нахмурилось, и я уже думал, что налетит внезапная летняя гроза.
Но погода прояснилась.
Однако от туч, проползавших по небу и грозивших дождем, на улице потемнело.
Я долго сидел у окна и смотрел на небо.
В пять часов опять загрохотали трамваи.
С пригородного стадиона возвращались любители футбола, облепившие и площадку, и ступеньки, и буфера.
Следующие трамваи привезли самих игроков, которых я узнал по их чемоданчикам.