Они пели и орали во все горло, что их команда покрыла себя славой. Некоторые махали мне рукой.
Один даже крикнул:
«Наша взяла!»
А я ответил:
«Молодцы!» – и закивал головой.
Потом покатилась волна автомобилей.
День все тянулся. Небо над крышами стало красноватым, и с вечерними сумерками улицы ожили.
Люди возвращались с прогулок. Среди них я заметил «изящного господина».
Дети хныкали, родителям приходилось тащить их за руки.
И почти тотчас же из нашего кинотеатра хлынула толпа зрителей.
Судя по решительным резким жестам молодых парней, там показывали приключенческий фильм. Немного позднее вернулись те, кто ездил в центральные кинотеатры. Эти вели себя более сдержанно. Они еще смеялись, но время от времени задумывались и казались усталыми.
Домой им, как видно, не хотелось – они прохаживались по тротуару на противоположной стороне улицы.
Девушки из нашего квартала тоже прогуливались под ручку.
Парни старались преградить им дорогу, выкрикивали шуточки, и девушки, отворачиваясь, хихикали.
Некоторых красоток я знал, и они мне кивали.
Вдруг зажглись уличные фонари, и тогда побледнели первые звезды, мерцавшие в ночном небе.
Мне надоело смотреть на тротуары, на прохожих, на горевшие огни.
Под фонарями блестел, как мокрый, асфальт мостовой; пробегавшие с равномерными промежутками трамваи бросали отсветы своих огней на чьи-нибудь блестящие волосы, улыбающиеся губы или серебряный браслет.
А потом трамваи стали пробегать реже, над деревьями и фонарями нависла густая тьма, мало-помалу квартал опустел, и уже первая кошка медленно пересекла вновь обезлюдевшую улицу.
Я вспомнил, что надо поесть.
У меня немного болела шея – оттого что я долго сидел, навалившись локтями на спинку стула.
Сходив в лавку за хлебом и макаронами, я состряпал себе ужин и поел стоя.
Потом я хотел было выкурить у окна сигарету, но стало прохладно, и я продрог.
Я затворил балконную дверь, затворил окно и, возвращаясь, увидел в зеркале угол стола, а на нем спиртовку и куски хлеба.
Ну вот, подумал я, воскресенье я скоротал, маму уже похоронили, завтра я опять пойду на работу, и, в общем, ничего не изменилось.
III
Сегодня пришлось много поработать в конторе.
Патрон встретил меня весьма любезно.
Спросил, не очень ли я устал и сколько лет было маме.
Чтобы не ошибиться, я сказал: «Уже за шестьдесят».
Не знаю почему, но вид у него был такой, словно ему стало легче оттого, что дело можно считать законченным.
На моем столе скопилась груда коносаментов, которые надо было разобрать.
Перед тем как пойти позавтракать, я вымыл руки.
В полдень это приятно – не то что вечером: тогда полотенце на катушке всегда бывает совершенно мокрое – ведь им пользовались целый день.
Однажды я сказал об этом патрону.
Он ответил, что это мелочь досадная, но не имеющая значения.
Я немного задержался и вышел только в половине первого вместе с Эмманюэлем из экспедиции.
Наша контора выходит на море, и мы зазевались, разглядывая пароходы, стоявшие в порту, где все сверкало на солнце.
Как раз тут подъехал грузовик, громыхая цепями и выхлопами газа. Эмманюэль спросил: «Может, вскочим?»
И я побежал к грузовику.
Но он уже тронулся, и мы помчались за ним вдогонку.
Меня оглушал грохот, ослепляла пыль.
Я ничего не видел и не чувствовал, весь отдавшись бездумному порыву этой гонки среди лебедок, подъемных кранов, корабельных мачт, танцующих вдали на волнах, и причаленных судов, мимо которых мы бежали.
Я первым схватился за борт и вскочил в кузов. Потом помог Эмманюэлю, и мы уселись.
Оба мы запыхались, едва дышали; грузовик подпрыгивал на неровных булыжниках набережной, кругом летала пыль, сверкало солнце.
Эмманюэль закатывался хохотом.
Мы обливались потом, когда добрались до Селеста.
Он, как всегда, восседал на своем месте, седоусый, толстобрюхий, в длинном фартуке.
Он спросил меня: – Все-таки идут дела-то? – Я ответил, что «все-таки идут» и что я очень проголодался.
Быстро расправившись с завтраком, я выпил кофе.