— Я старый одинокий человек, холостяк, — отвечал мистер Лорри, качая головой.
— Обо мне некому плакать.
— Как вы можете так говорить!
А она не будет о вас плакать?
А ее дочка?
— Да, да! Благодарение господу богу!
Я просто не так выразился.
— Да, вам есть за что благодарить бога, разве нет?
— Несомненно!
— Если бы вы сегодня, оставшись наедине с самим собой, действительно почувствовали свое одиночество и сказали себе:
«Я не заслужил ничьей любви, ни привязанности, ни благодарности, ни уважения; ни одно человеческое существо не питает ко мне добрых чувств; я никому не приносил пользы и не совершил ничего хорошего, чтобы оставить по себе добрую память», вот тогда в ваши семьдесят семь лет вы бы семьдесят семь тысяч раз прокляли свою жизнь. Разве не правда?
— Правда, мистер Картон, так оно, верно, и было бы.
— Мне хочется задать вам один вопрос: когда вы вспоминаете свое детство, оно вам кажется ужасно далеким?
Дни раннего детства, когда вы сидели на коленях у своей матушки, — вам, наверно, кажется, что это было бог весть как давно!
Мистер Лорри, растроганный его необычайной мягкостью, отвечал задумчиво:
— Так мне казалось лет двадцать назад, а теперь — нет.
Когда жизнь подходит к концу, ты словно завершаешь круг и все ближе подвигаешься к началу.
Так высшее милосердие сглаживает и облегчает для нас конец нашего земного пути.
Все чаще встают теперь передо мной воспоминания, которые, казалось, давным-давно были погребены. Мне вспоминается моя дорогая матушка, совсем молодая, красивая (а я-то — такой старик!), и я переношусь душой в ту счастливую пору, когда мир еще не предстал передо мной в своем истинном свете, да и во мне еще не так укоренились мои недостатки к слабости.
— Ах, как мне все это знакомо! — с просветлевшим лицом вскричал Картон.
— И после этого даже как будто становишься лучше.
— Да, пожалуй.
Картон поднялся помочь старику надеть пальто.
— Но ведь вы-то, — сказал мистер Лорри, продолжая разговор, — вы еще так молоды!
— Да, — промолвил Картон.
— Я, конечно, не стар, но я смолоду шел не по тому пути, каким приходят к старости.
Да что обо мне говорить.
— Ну, а уж обо мне-то тем более, — сказал мистер Лорри.
— Вы идете?
— Я вас провожу до ее ворот.
Вы ведь знаете, какой я бродяга, люблю шататься по ночам.
Если меня долго не будет сегодня, не беспокойтесь, утром я непременно появлюсь.
Вы завтра пойдете на суд?
— Да, к несчастью.
— Я тоже пойду. Но только я буду в толпе.
Мой фискал прибережет для меня местечко.
Обопритесь на меня, сэр.
Мистер Лорри взял Картона под руку, и они спустились по лестнице и вышли на улицу.
Через несколько минут они остановились у ворот дома, куда шел мистер Лорри, и Картон простился с ним; но он подождал, когда ворота захлопнулись, снова подошел к ним и дотронулся до них рукой.
Он слышал, что Люси каждый день ходила стоять у тюрьмы.
— Вот здесь она проходила, — промолвил он, оглядываясь по сторонам, — потом поворачивала сюда и, должно быть, всякий раз ступала по этим плитам.
Пойду-ка и я сейчас той же дорогой.
Часы пробили десять, когда он остановился против тюрьмы на том самом месте, где столько раз, изо дня в день простаивала Люси.
Пильщик уже закрыл свою мастерскую и вышел покурить на крыльцо.
— Добрый вечер, гражданин, — сказал Сидни Картон, видя, что тот уставился на него с любопытством.
— Добрый вечер, гражданин.
— Ну, как дела в Республике?
— Вы, верно, спрашиваете про Гильотину?
Неплохо.
Шестьдесят три нынче.