Сколько времени ищу, не могу найти!
Куда они мою работу девали?
Надо скорей кончать эти башмаки!
Мистер Лорри с Картоном в ужасе переглянулись.
— Ах, скорей, скорей! — жалобно захныкал он. — Отдайте мне мою работу!
Пустите меня сесть за работу!
— И, не получая ответа, он схватился обеими руками за голову и начал рвать на себе волосы, топая ногами и всхлипывая, как ребенок.
— Не мучьте несчастного человека! — вскричал он душераздирающим голосом, — отдайте мне мою работу!
Что с нами будет со всеми, если я не дошью сегодня эти башмаки!
Помешался! Помешался совсем!
Нечего было и надеяться привести его в чувство или попытаться образумить, — им обоим это было совершенно ясно, и они, точно сговорившись, оба подошли к нему, взяли его под руки и стали утешать, усадили в кресло у камина и пообещали, что поищут его работу.
Он поник в кресле, уставившись на тлеющие угли, и по щекам его катились слезы.
И мистеру Лорри, глядя на него, казалось, что как оно было тогда, когда он впервые увидел его на чердаке, так и осталось, а все остальное — сон, и вот перед ним опять тот же жалкий старик, которого приютил Дефарж.
Оба смотрели на него с ужасом и жалостью, но, как ни были они потрясены, оба понимали, что сейчас не время давать волю своим чувствам.
Надо было подумать о его дочери, несчастной дочери, лишившейся последней надежды и оставшейся без всякой опоры.
И они опять, точно угадав друг у друга эту мысль, молча переглянулись.
Картон заговорил первый:
— Ну, вот, и последняя надежда рухнула, да ее, в сущности, и не было.
Пожалуй, его лучше отвести к ней.
Но прежде, чем вы пойдете, я попрошу вас внимательно выслушать меня. Вы можете уделить мне несколько минут?
Я хочу взять с вас обещание, что вы сделаете то, что я вам сейчас скажу, и не будете расспрашивать меня, почему я считаю нужным так сделать. У меня есть для этого причины, и очень важные.
— Я не сомневаюсь, — сказал мистер Лорри.
— Говорите, я слушаю.
Сгорбленная фигура в кресле у камина раскачивалась взад и вперед и жалобно причитала.
Они стояли по обе стороны кресла друг против друга и разговаривали вполголоса, точно у постели больного.
Картон нагнулся поднять камзол доктора, который он чуть не зацепил ногой.
Когда он вешал его на стул, из кармана выпала записная книжка, которую доктор всегда носил с собою и записывал в нее все свои дела на день.
Картон поднял ее, в ней оказалась сложенная вчетверо бумага.
— Посмотреть, что это такое? — спросил Картон, и мистер Лорри кивнул.
Картон развернул бумагу.
— Слава богу! — вырвалось у него.
— Что это? — взволнованно спросил мистер Лорри.
— Погодите.
Я вам сейчас все объясню.
— И, сунув руку в карман своего сюртука, он вынул такую же точно бумагу, — это подорожная, которая дает мне право выехать из Парижа.
Вот, держите, видите, тут написано: Сидни Картон, англичанин.
Мистер Лорри держал бумагу, которую ему передал Картон, и с недоумением смотрел в его возбужденное лицо.
— Оставьте ее у себя до завтра.
Я ведь должен увидеть его завтра, вы понимаете, и мне не хочется брать это с собою в Лафорс.
— Почему?
— Сам не знаю. Просто мне кажется, лучше этого не делать.
Так. А теперь вот вам и та бумага, что была у доктора Манетта.
Это такая же грамота, которая дает ему право с дочерью и ребенком выехать в любое время из Парижа и за пределы Франции.
Вот, видите?
— Да, да, вижу!
— Вероятно, опасаясь самого худшего, он позаботился получить ее еще вчера.
Каким она числом помечена?
Ну, не важно, не будем терять времени. Спрячьте ее вместе с моей и вашей подорожной.
Дело вот в чем.
Я до сегодняшнего вечера не сомневался, что у него есть такая грамота или что он, во всяком случае, может ее получить.