Проводив таким напутствием своего родителя, юный Джерри уселся на его место на табурет и принялся с интересом разглядывать изжеванную отцом соломинку, размышляя вслух.
— Вся-то в ржавчине!
Все пальцы у него всегда в ржавчине, — бормотал Джерри-младший.
— И откуда это к папаше пристает ржавчина?
Здесь кругом и в помине нет ржавого железа!
Глава II Зрелище
— Вы, конечно, хорошо знаете Олд-Бейли[14]? — обратился к рассыльному Джерри один из самых древних клерков.
— Д-да, сэр, — несколько замявшись, отвечал Джерри, — Бейли я знаю.
— Так, так.
И мистера Лорри вы знаете.
— Мистера Лорри, сэр, я знаю много лучше, нежели Бейли.
Много лучше, нежели мне, как честному ремесленнику, желательно знать Бейли, — поспешил добавить Джерри не совсем уверенным тоном свидетеля, дающего показания в этом самом Бейли.
— Отлично.
Разыщите там вход, через который пропускают свидетелей, и отдайте сторожу вот эту записку к мистеру Лорри.
Он вас пропустит.
— Как, в суд, сэр?
— Да, в суд.
Глаза мистера Кранчера как будто еще больше пододвинулись один к другому, словно спрашивая друг у друга:
«Что, брат, ты на это скажешь?»
Он дал им посовещаться и, помолчав, спросил: — А мне, что же, значит, дожидаться в суде?
— Сейчас объясню.
Сторож передаст записку мистеру Лорри, а вы как-нибудь постарайтесь привлечь внимание мистера Лорри, — ну, подайте ему как-нибудь знак рукой, чтобы он знал, где вас найти.
И больше от вас ничего не требуется, оставайтесь в зале, пока он вас не позовет.
— И это все, сэр?
— Все.
Ему нужен посыльный, и чтобы был под рукой.
Из этой записки он узнает, что вы там.
Пока старичок медленно складывал записку и надписывал ее, мистер Кранчер молча наблюдал за ним, и только когда тот уже взялся за песочницу, спросил:
— А сегодня в суде что разбирают, дело о подлоге?
— Измена.
— К четвертованию присудят, — сказал Джерри.
— Лютая казнь!
— Таков закон, — промолвил старичок, вскидывая на него с изумлением свои очки, — таков закон.
— Жестокий это закон — человека на куски растерзать.
Убить и то жестоко. А уж растерзать на куски — страсть какая жестокость, сэр.
— Никакая не жестокость, — возразил старичок.
— О законе надлежит говорить с уважением.
Вы позаботьтесь о своем горле, с голосом у вас что-то неладно, а закон оставьте в покое, он сам о себе позаботится.
Послушайтесь моего совета.
— Это все от сырости, сэр! Горло у меня заложило, вот я и осип, — отвечал Джерри.
— Сами посудите, каково мне по этакой сырости на хлеб себе зарабатывать.
— Да-да, — отмахнулся старичок, — всем нам приходится зарабатывать на хлеб, ничего не поделаешь, кому как достается — одним сыро, другим сухо.
Вот вам записка.
Ступайте.
Джерри взял записку и с почтительным видом, отнюдь не почтительно бормоча себе под нос:
«Вот тоже старый сморчок!» — откланялся; проходя, шепнул сыну, куда его посылают, и зашагал вперед.
В те дни преступников вешали в Тайберне[15] и потому улица перед Ньюгетской тюрьмой еще не пользовалась той постыдной известностью, какую она приобрела позднее.
Но сама тюрьма была поистине злачным местом, где царили всякие пороки и преступления и свирепствовали страшные болезни; они проникали с узниками в суд и иной раз прямо со скамьи подсудимых кидались на самого судью и уволакивали его с кресла.
Случалось, что судья, надевши черную шапочку, читал смертный приговор не только подсудимому, но и самому себе, и даже расставался с жизнью раньше осужденного.
А вообще Олд-Бейли пользовался недоброй славой страшного постоялого двора, откуда душегуб-хозяин день за днем отправлял бледных перепуганных путников когда в каретах, когда на телегах в принудительное путешествие на тот свет; и хотя ехать было всего две с половиной мили по улице и проезжей дороге, — редко когда навстречу попадались добрые люди, которым стыдно было смотреть на такое зрелище.