— Это вы меня, что ли? — откликнулся Джерри еще более хриплым голосом.
— Шагом подъезжай, слышишь, что я говорю?
А ежели у тебя кобуры при седле, держи руки подальше, а то вдруг мне что померещится, выпалю невзначай, вот тебе и вся недолга!..
А ну, покажись, что ты за птица.
Фигуры лошади и всадника выступили из клубящегося тумана и медленно приблизились к карете с той стороны, где стоял пассажир.
Всадник остановил коня и, косясь на кондуктора, протянул пассажиру сложенную вчетверо бумажку.
Конь был весь в мыле, и оба — и конь и всадник — были с ног до головы покрыты грязью.
— Кондуктор! — промолвил пассажир спокойным, деловым и вместе с тем доверительным тоном.
Кондуктор — все так же настороже, зажав правой рукой ствол приподнятого мушкета, а левую держа на курке и не спуская глаз со всадника, ответил коротко:
— Сэр?
— Можете не опасаться.
Я служу в банкирской конторе Теллсона — вы, конечно, знаете банк Теллсона в Лондоне?
Я еду в Париж по делам.
Вот вам крона на чай.
Могу я прочесть депешу?
— Ну, ежели так, читайте скорей, сэр.
Тот развернул депешу и при свете каретного фонаря прочел сперва про себя, а потом вслух: «В Дувре подождите мадемуазель…»
— Ну, вот и готово, кондуктор.
Джерри, передайте мой ответ: «Возвращен к жизни ».
Джерри подскочил в седле.
— Чертовски непонятный ответ, — промолвил он совершенно осипшим голосом.
— Так и передайте. Там поймут, что я получил записку, все равно как если бы я расписался.
Ну, желаю вам поскорей добраться.
Прощайте.
И с этими словами пассажир открыл дверцу и поднялся в карету. На сей раз его дорожные спутники и не подумали прийти ему на помощь; за это время они успели припрятать свои часы и кошельки, засунув их в сапоги, и теперь оба прикинулись спящими.
При этом они руководились только одним соображением: как бы чего не вышло.
Карета снова загромыхала в темноте, и клочья тумана, сгущаясь, окутывали ее по мере того, как она спускалась вниз по склону.
Кондуктор уложил свой мушкет в оружейный ящик, проверил, все ли на месте, потом осмотрел запасные пистолеты у себя за поясом, а заодно и небольшой сундучок под сиденьем, где хранились кое-какие инструменты, два факела и коробочек с трутом.
Все это было припасено у него на тот случай, если в сильную непогоду задует ветром фонари, — а это случалось не раз, — тогда ему нужно было только примоститься внутри дилижанса, закрывшись хорошенько от ветра и поглядывая, чтобы искры не залетели в солому на полу, пустить в ход кремень и огниво, при помощи чего за какие-нибудь пять минут (если повезет) можно высечь огонь.
— Том! — тихонько окликнул он кучера поверх кареты.
— Чего тебе, Джо?
— Ты слышал его ответ нарочному?
— Слышал, Джо.
— А что это, по-твоему, значит, Том?
— Да ровно ничего, Джо.
— Надо же такое совпадение, — подивился про себя кондуктор, — ну, как есть то же самое и я подумал.
Между тем Джерри, оставшись один в темноте и тумане, сошел с коня — и не только за тем, чтобы дать отдых выбившемуся из сил животному, но и чтобы самому стереть грязь с лица и отряхнуть свою шляпу, на полях которой набралось примерно с полгаллона воды.
Потом, намотав поводья на руку, забрызганную грязью до самого плеча, он постоял и, дождавшись, когда колеса дилижанса затихли вдали и кругом снова наступила тишина, зашагал вниз с холма.
— После этакой скачки от самого Тэмпл-Бара я не поручусь за твои передние ноги, старуха, покуда мы не выйдем с тобой на ровное место, — прохрипел он, оглядывая свою кобылу. — «Возвращен к жизни»… Ну и ну! вот так ответ!
А ежели оно и впрямь так бывает, пропало твое дело, Джерри!
Да, есть над чем задуматься, Джерри.
Черт знает, чем это для тебя кончится, ежели у нас теперь в обычай войдет — покойников воскрешать!
Глава III Тени ночные
Странно, как подумаешь, что каждое человеческое существо представляет собой непостижимую загадку и тайну для всякого другого.
Когда въезжаешь ночью в большой город, невольно задумываешься над тем, что в каждом из этих мрачно сгрудившихся домов скрыта своя тайна, и в каждой комнате каждого дома хранится своя тайна, и каждое сердце из сотен тысяч сердец, бьющихся здесь, исполнено своих тайных чаяний, и так они и останутся тайной даже для самого близкого сердца.
В этом есть что-то до такой степени страшное, что можно сравнить только со смертью.
Милая книга, которая меня так пленила, не откроет мне больше своих страниц, и напрасно я льщу себя надеждой прочитать ее когда-нибудь до конца.
Никогда больше не проникнет мой взор в бездонную глубину этих вод, которая лишь на миг открылась мне, пронизанная солнечным светом, и в блеске лучей мелькнули предо мной погребенные в ней сокровища.
Так было предначертано, чтобы эта книга внезапно захлопнулась раз и навсегда, а я только успел прочесть в ней одну-единственную страницу.
Так было предначертано, чтобы эта водная гладь, внезапно озаренная солнечным светом, покрылась льдом, в то время как я стоял, ничего не подозревая, на берегу.