Можно мне вас спросить?
— Ваш друг должен благодарить вас, вы не можете оказать ему большей услуги, — и доктор пожал ему руку.
— Так вот, значит, первое.
Это человек чрезвычайно усидчивый и необыкновенно энергичный. Он с таким рвением отдается своему делу, занимается всякими исследованиями, ставит опыты, словом, трудится неустанно.
Не находите ли вы, что ему нельзя так много работать?
— Не думаю.
Возможно, при таком душевном складе ему требуется, чтобы ум его всегда был занят.
В какой-то мере, это его естественная потребность, а потрясение значительно усилило эту потребность.
Недостаток здоровой пищи для такого ума грозит тем, что он будет питаться нездоровыми мыслями.
Я так думаю, что он сам наблюдал за собой и пришел к этому разумному выводу.
— А вам не кажется, что такое умственное напряжение вредно для него.
— Нет, могу с уверенностью сказать, что нет.
— Дорогой Манетт, но ведь если он переутомится…
— Друг Лорри, я не думаю, что ему грозит такая опасность.
Все его мысли были до сих пор направлены в одну сторону; чтобы восстановить равновесие, им необходимо дать другое направление.
— Простите мне мою настойчивость, мы, дельцы, народ дотошный.
Вообразите на минуту, что он слишком много работал и переутомился: может у него от этого повториться приступ?
— Нет, не думаю, — твердо и убежденно сказал доктор Манетт, — я не допускаю мысли, что, помимо некоторых определенных ассоциаций, что-либо другое способно вызвать у него приступ.
Я полагаю, что это у него больше не повторится, если только какое-то необыкновенное стечение обстоятельств не заденет в нем эту чувствительную струну.
А раз уж после того, что с ним произошло, он выздоровел, я не представляю себе, чтобы ее что-нибудь могло так задеть.
Мне думается, и я надеюсь, что такое несчастное стечение обстоятельств больше не повторится.
Он говорил осторожно, как человек, который понимает, что мозг — это такое тонкое и сложное устройство, что достаточно иной раз пустяка, чтобы повредить этот хрупкий механизм. И в то же время он говорил с уверенностью человека, черпающего эту уверенность из собственного горького опыта — долготерпения и страданий.
И уж конечно его друг мистер Лорри не пытался поколебать эту уверенность.
Он сделал вид, будто успокоился и верит, что все обошлось, хотя на самом деле далеко не был в этом убежден, и перешел ко второму вопросу, который отложил на самый конец.
Он понимал, что об этом будет всего труднее говорить, но, вспоминая то, что ему рассказывала мисс Просс, когда он как-то застал ее одну в воскресенье, вспоминая все то, что он видел сам своими глазами за последние девять дней, он чувствовал, что не имеет права уклониться от этого разговора.
— Навязчивая идея, овладевшая им во время приступа, от которого он так быстро оправился, — откашлявшись, заговорил мистер Лорри, — выражалась… гм… ну, назовем это кузнечным ремеслом, вот именно — кузнечное ремесло!
Предположим для примера, что он когда-то давно, в самое тяжкое для него время, работал на маленькой наковальне.
И вот теперь он вдруг ни с того ни с сего опять стал за свою наковальню.
Не находите ли вы, что ему не следовало бы держать ее постоянно у себя на глазах?
Доктор сидел, прикрыв лоб рукой, и нервно постукивал ногой об пол.
— Он ее с тех пор так при себе и держит, — продолжал мистер Лорри, с беспокойством глядя на своего друга.
— А не лучше ли было бы ему с ней расстаться?
Доктор, все так же опершись па руку, молча постукивал ногой об пол.
— Вы опасаетесь советовать? — промолвил мистер Лорри.
— Я понимаю, конечно, такой щекотливый вопрос.
А все-таки мне думается… — Он покачал головой и не договорил.
— Видите ли, — сказал доктор, поворачиваясь к нему после долгого тягостного молчания, — мне очень трудно объяснить вам, что происходит в мозгу вашего бедного друга.
Он когда-то так тосковал по этой работе и так радовался, когда ему ее разрешили; ведь это было для него громадное облегчение; когда он работал руками, он ни о чем не думал, кроме своей работы, в особенности на первых порах, пока она ему давалась с трудом; а по мере того как руки его привыкали, сознание и чувства притуплялись, и ему легче было переносить свои мученья; с тех пор он и подумать не мог расстаться со своей работой.
И даже теперь, когда он, насколько я могу судить, может быть вполне за себя спокоен и сам чувствует, что может поручиться за себя, стоит ему только представить себе, что его вдруг потянуло к прежней работе, а ее около него нет, — его охватывает такой ужас, какой, должно быть, испытывает ребенок, который сбился с дороги и заплутался в лесу.
Он поднял глаза и беспомощно посмотрел на мистера Лорри, и на лице его и в самом деле был написан ужас.
— А не думаете ли вы — поверьте, я спрашиваю, как человек, который совсем не разбирается в подобных тонкостях, который всю жизнь имеет дело только со счетами, гинеями, шиллингами да банкнотами, — не думаете ли вы, что это постоянное напоминание у него перед глазами невольно возвращает его к прошлому?
И если бы он убрал это напоминанье, дорогой Манетт, может быть, он избавился бы и от своего страха?
Короче говоря, не уступка ли страху эта его привязанность к наковальне?
Снова наступило молчание.
— Видите ли, — как-то неуверенно промолвил доктор, — ведь для него это старый друг.
— Я бы не стал ее держать, — сказал мистер Лорри, энергично тряся головой; он чувствовал себя гораздо увереннее, видя, что доктор колеблется, — я бы посоветовал ему от нее избавиться.
Но, конечно, не без вашего разрешения.
Я уверен, что ему это только во вред.
Нет, право же, согласитесь, дорогой друг!
Разрешите мне сделать это ради его дочери, дорогой Манетт!