Странно было наблюдать борьбу доктора Манетта с самим собой.
— Ну, разве только ради нее. Хорошо, разрешаю вам.
Но я не советовал бы убирать эту вещь при нем.
Унесите ее, когда он куда-нибудь уедет. Чтобы он не сразу почувствовал, что лишился старого друга, а уже после некоторого отсутствия, когда он немножко отвыкнет.
Мистер Лорри, конечно, не стал возражать, и на том разговор и кончился.
Они в этот день поехали за город, и на свежем воздухе доктор почувствовал себя гораздо лучше.
Дня через три он совсем поправился, а на исходе второй недели, как и было условлено, отправился в Уорвикшир, чтобы продолжить путешествие с Люси и ее мужем.
За несколько дней до его отъезда мистер Лорри рассказал ему, как Люси было объяснено его молчание, и он написал ей, подтвердив свою отлучку, и Люси была спокойна и ничего не подозревала.
Вечером в тот день, когда он уехал, мистер Лорри, вооружившись топором, долотом, пилой и молотком, вошел в его комнату, а за ним шествовала мисс Просс со свечой в руке.
Хоронясь, словно заговорщики, они заперли дверь, и мистер Лорри стал рубить топором скамью башмачника, а его помощница мисс Просс светила ему и всем своим угрюмым видом как нельзя более напоминала соучастницу в злодеянии.
Труп жертвы (изрубленный на мелкие части) стащили в кухню и тут же сожгли в печке, а сапожные инструменты, башмаки и кожу закопали в саду.
Честным людям, вынужденным что-то уничтожать, да еще тайком, кажется, будто они совершают что-то дурное, и мистер Лорри и мисс Просс, покуда они делали это свое тайное дело и потом прятали следы, чувствовали себя преступниками, да и вид у них был такой же преступный.
Глава XX Заступничество
Когда молодожены вернулись, первым пришел их поздравить Сидни Картон.
Он явился в тот же день, прошло только несколько часов, как они приехали.
Сидни был все тот же, что и прежде, и жил по-прежнему, и ни в его внешности, ни в манере держать себя не наблюдалось никаких перемен. Только Чарльз Дарней обнаружил в нем какую-то грубоватую преданность, которой раньше не замечал.
Улучив минуту, когда другие увлеклись разговором, Картон отвел его в сторону, к окну, и сказал ему:
— Мистер Дарней, мне хотелось бы, чтобы мы с вами были друзьями.
— Мне кажется, мы уже давно друзья.
— Конечно, с вашей стороны очень мило, что вы отвечаете мне, как принято отвечать в таких случаях, но я, знаете, не собирался обмениваться любезностями. И когда я сказал, что мне хотелось бы, чтобы мы были друзьями, я, по правде сказать, подразумевал под этим нечто иное.
Чарльз Дарней, как и всякий бы на его месте, спросил его очень дружелюбно и добродушно, что же он, собственно, под этим подразумевал?
— Вот в том-то и беда, — улыбаясь, отвечал Картон, — сам я это очень хорошо понимаю, а вот сказать так, чтобы вы это поняли, оказывается, не так-то легко.
Ну, попробую все-таки.
Помните вы тот знаменательный день, когда вы видели меня… пьяным несколько более обычного.
— Как не помнить!
Вы чуть ли не силком заставили меня признать, что выпили лишнее.
— Вот и я тоже помню. Это мое несчастье, такие дни навсегда остаются у меня в памяти. Надеюсь, когда-нибудь мне это зачтется, хотя бы на том свете.
Но вы не бойтесь. Я не собираюсь произносить никаких проповедей.
— А я и не боюсь.
Меня радует, когда вы говорите серьезно.
— Эх! — вырвалось у Картона, и он махнул рукой, словно отмахиваясь от того, что ему почудилось за этими словами.
— В тот знаменательный день, о котором идет речь (а таких дней у меня, как вы догадываетесь, было немало), я в пьяном виде донимал вас дурацкими разговорами о том, нравитесь вы мне или не нравитесь.
Так вот, я бы хотел, чтобы вы об этом забыли.
— Я уже давно забыл.
— Ну, вот вы опять отделываетесь фразой!
А для меня, мистер Дарней, забыть это не так просто, как вы стараетесь изобразить.
Я-то ведь не забыл, и ваш пренебрежительный ответ вряд ли поможет мне забыть это.
— Если мой ответ кажется вам пренебрежительным, я прошу вас извинить меня, — отвечал Дарней.
— Мне, правда, не хочется придавать значения таким пустякам, и меня удивляет, что это вас так беспокоит.
Даю вам честное слово джентльмена, я и думать об этом забыл!
Да есть ли тут о чем думать, боже праведный!
А вот чего я никогда не забуду, так это ту великую услугу, которую вы мне оказали в тот день.
— Что за великая услуга! — возразил Картон.
— И если уж вы так об этом говорите, я считаю своим долгом признаться вам, что это был чисто профессиональный трюк. Сказать правду, в то время, когда я оказал вам эту услугу, я вовсе не так уж интересовался вашей судьбой.
В то время! — заметьте — я говорю о том, что было.
— Вы стараетесь свести на нет вашу услугу, — сказал Дарней. — Это ли не пренебреженье — но уж я к вам не буду придираться.
— Да, поверьте мне, мистер Дарней, я вам истинную правду говорю!
Но я уклонился от того, что хотел сказать. Так вот я предлагаю, чтобы мы с вами были друзьями.
Вы меня знаете, мне совершенно несвойственны какие-то возвышенные чувства, благородные порывы.
Если вы сомневаетесь, спросите Страйвера, он вам это подтвердит.