Если бы Сирил украл пирожное, варенье, тесьму, сигары, мистер Пови ни за что не назвал бы сына вором, как сделал это сейчас.
Но деньги!
Деньги — это совсем иное, а касса — это не буфет и не кладовая.
Касса — это касса.
Сирил пошатнул устои общества.
— И это в день рождения мамы! — продолжал мистер Пови.
— Я знаю, что нужно сделать! — воскликнул он.
— Я сожгу все это.
Все, построенное на лжи!
Как ты посмел?
И он кинул в огонь — не орудия преступления, а акварельный рисунок мускусной розы, и соломку, и голубую ленту для бантиков на углах картинки.
— Как ты посмел?
— Вы никогда не давали мне денег, — пробормотал Сирил.
Он считал пометки на монетах бесчестным подвохом, а слова об упадке торговли и дне рождения матери разбудили таившегося в нем и хорошо ему известного черта, который обычно спокойно спал у него в груди.
— Что ты там говоришь? — почти выкрикнул мистер Пови.
— Вы никогда не давали мне денег, — повторил черт слова Сирила, однако более громким голосом.
(Так оно и было.
Но Сирилу «нужно было только попросить», и он получил бы все ему необходимое.)
Мистер Пови вскочил.
В мистере Пови таился собственный черт.
Два черта на мгновение уставились друг на друга, а потом, заметив, что Сирил выше мистера Пови, старший черт овладел собой.
Мистер Пови внезапно добился того накала страстей, какого желал.
— Марш в постель! — величественно приказал он.
Сирил с дерзким видом отправился восвояси.
— Держать его на хлебе и воде, мать, — сказал в заключение мистер Пови.
В общем, он был собою доволен.
Попозже днем Констанция со слезами сообщила ему, что, когда она поднялась к Сирилу, он плакал.
Это говорило в пользу Сирила.
Но, чувствовали они все, прежняя жизнь ушла безвозвратно.
В последующие годы их существования эта неописуемая трагедия будет во всем своем отвратительном обличии не раз вставать между ними.
Никогда еще Констанция не была столь несчастлива.
Иногда, оставаясь одна, она ненадолго внутренне восставала, как восстаешь в душе против фиглярства, в котором вынужден принимать участие.
«В конце концов, — говорила она себе, — пусть он даже взял несколько шиллингов из кассы!
Что с того?
Какое это имеет значение?»
Но подобные приступы духовного бунта против общества и мистера Пови носили преходящий характер.
Они начинались и исчезали в одно мгновение.
Глава V.
Еще одно преступление
I
Однажды ночью того же года, примерно через шесть месяцев после трагедии с флорином, Сэмюела Пови разбудило прикосновение к плечу и шепот:
«Отец!»
Около кровати стоял вор и лжец в ночной рубашке.
Сонный Сэмюел с трудом различил его в густом мраке.
— Что такое… что такое? — спросил отец, постепенно приходя в себя.
— Что ты здесь делаешь?
— Я не хотел будить маму, — прошептал мальчик.
— Кто-то уже давно бросает не то куски грязи, не то что-то другое в наши окна.
— Что? Что?
Сэмюел пристально всмотрелся в плохо различимую фигуру вора и лжеца.