— Что такое?
— Он был готов задавить все и вся, особенно навязчивую болтовню в лавке.
Он решил, что жена намерена незамедлительно дать волю своему женскому любопытству.
— В нижней гостиной тебя ждет мистер Хантбеч, — сказала Констанция.
— Мистер Хантбеч?
— Да, из Лонгшо.
— Она перешла на шепот.
— Он кузен миссис Пови.
Приехал, чтобы позаботиться о похоронах и прочем, о… ходе следствия, я полагаю.
Сэмюел ответил не сразу.
— Ах, так! Он приехал! — произнес он вызывающим тоном.
— Ну что ж, я приму его.
Если он желает встретиться со мной, я приму его.
В тот вечер Констанция узнала, с каким ожесточением он относится к памяти покойной, чьи пороки привели Дэниела Пови в стаффордскую тюрьму, а Дика в Пайрхиллский лазарет.
В последующие дни он вновь и вновь рассказывал, какой отвратительный беспорядок он обнаружил в доме Дэниела.
Он питал вражду ко всем ее родственникам, и когда после следствия, в ходе которого он дал полные негодования показания, ее похоронили, он вздохнул с гневным облегчением и сказал:
«Наконец-то она убралась прочь».
Он дал себе торжественную, как обет, клятву с этой минуты посвятить жизнь защите и спасению Дэниела.
Он отдал всего себя выполнению этих обязательств, во вред своему здоровью и своим делам.
Он не думал ни о чем, кроме предстоящего судебного процесса, на подготовку которого тратил деньги не считая.
Лишь об этом он думал и говорил.
Это дело полностью поглотило его.
Шли недели, и он все больше верил в успех, все сильнее верил, что вернется с Дэниелом в Берсли после суда, одержав победу.
Он был убежден, что «ничего такого» с Дэниелом случиться не может — слишком ясны обстоятельства, слишком неодолимо говорят они в пользу Дэниела.
Когда Бриндли, считавшийся лучшим булочником и кондитером после Дэниела, предложил заняться торговыми делами Дэниела, Сэмюел сначала пришел в ярость.
Потом Констанция, адвокат и Дэниел (которого он посещал при каждой возможности) — все вместе — убедили его, что, если решение не будет принято безотлагательно, торговое заведение Дэниела пойдет прахом. Тогда он от имени Дэниела дал согласие на временный договор, соответственно которому Бриндли открывает его лавку и управляет ею на определенных условиях, пока, в конце января, Дэниел вновь не обретет свободу.
Он не желал слушать печальных утверждений Дэниела, что ему вовсе не хочется, чтобы его видели в Берсли.
Он с презрением отвергал их.
Он яростно возражал, доказывал, что весь город охвачен сочувствием к Дэниелу, и так оно было на самом деле.
Он стал ангелом-хранителем Дэниела, спасая кузена от охвативших его слабости и равнодушия.
Он сам как бы перевоплотился в Дэниела.
Однажды утром ставень на лавке Дэниела был поднят, и Бриндли с самодовольным видом расхаживал под вывеской Дэниела Пови, надутый от важности.
Торговля хлебом, пирожными и мукой восстановилась.
Судя по всему, волны времени вздыбились и накрыли Дэниела и все, что ему принадлежало: жена его лежала в земле, сын, не способный стать на ноги, влачил жалкое существование в Пайрхилле, а он сам томился в темнице.
Судя по всему, в повседневной суете Площадь забыла Дэниела.
Но душа Сэмюела Пови его не забыла.
Там, перед алтарем, воздвигнутым в честь мученика, со стойкой неколебимостью горел священный огонь новой религии.
Седеющий Сэмюел обрел в свои зрелые годы вечную молодость апостола.
III
В то хмурое зимнее утро, когда Сэмюел отправлялся на страшный суд, Констанция не стала спрашивать его, какие он думает принять меры, чтобы оградить себя от капризов погоды.
Она молча выбрала особую пару нижнего белья, и Сэмюел молча натянул на себя это особое белье, стоя в спальной у горящего камина, огонь в котором она неустанно поддерживала уже несколько дней.
Затем он с придирчивой тщательностью надел свой лучший костюм.
Не было произнесено ни слова.
Не то чтобы между ними возникла отчужденность, но их отношения дошли до состояния лихорадочного возбуждения.
Простуда терзала впалую грудь Сэмюела уже много недель, и никакие средства, изобретенные Констанцией, не помогали.
Несомненно, несколько дней, проведенных в постели или хотя бы в комнате при постоянной температуре, способствовали бы выздоровлению.
Однако Сэмюел не только не оставался в комнате, он не оставался в доме, и даже в Берсли.
Свой раздирающий грудь кашель он возил с собой в холодных поездах, идущих на Стаффорд.
Он не воспринимал голоса разума, он просто ни к чему не прислушивался, ибо находился в состоянии отрешенности.
После Рождества наступил резкий перелом к худшему.