Констанцию охватило отчаяние.
Как-то ночью, когда Констанция, собравшись с силами, потребовала, чтобы он не выходил из дому, пока не выздоровеет, между ними разгорелась битва.
В этой битве Констанция предстала изменившейся до неузнаваемости.
Она умышленно впала в истерику, в ней не осталось и следа мягкости и нежности, она осыпала его ядовитыми упреками, она вопила, как настоящая фурия.
Кажется почти невероятным, чтобы Констанция зашла столь далеко, но она поступила именно так.
Всхлипывая, она обвиняла его в том, что кузен для него дороже, чем жена и сын, что его не беспокоит, не останется ли она вдовой из-за его упрямства.
Под конец она истошно выкрикнула, что говорить с ним, все равно что головой биться об стену.
Сэмюел отвечал тихо и холодно.
Он заявил, что нечего ей выходить из себя, потому что он будет поступать так, как сочтет нужным.
Это была совершенно невообразимая сцена, единственная во всей истории их совместной жизни.
Констанция потерпела поражение.
Она признала его, постепенно уняла рыдания и заговорила тоном побежденной.
Она смиренно поцеловала его.
Он ответил сдержанным поцелуем.
С тех пор она на собственном опыте узнала, сколько ужасного и унизительного страдания может принести упорство, когда приходится существовать рядом с ним.
Она была совершенно уверена, что муж рискует жизнью, и не могла ничего сделать, она натолкнулась на главную черту его характера.
Она поняла, что до поры до времени у нее в доме поселился сумасшедший, к которому нельзя подходить с обычными мерками.
Непрерывное напряжение состарило ее.
Беседы с Сирилом оставались для нее единственным источником отдохновения.
Она говорила с ним откровенно, и слова «твой отец», «твой отец», звучавшие как жалоба, непрерывно слетали у нее с языка.
Да, она изменилась до неузнаваемости.
Часто, оставаясь одна, она плакала.
Однако она нередко забывала, что потерпела поражение.
Она не имела представления, что значит вести войну благородно.
Она вечно начинала все сызнова, стреляла во время перемирия и поэтому была чрезвычайно трудным противником.
Сэмюел был вынужден, оставаясь твердым в главном вопросе, идти с ней на компромисс при разрешении менее важных проблем.
Она тоже умела быть непреклонной, и когда губы складывались у нее особым образом, а глаза сверкали, он готов был надеть хоть сорок шарфов, если бы она приказала.
Так что именно она предусмотрела все детали решающей поездки мужа в Стаффорд.
Сэмюелу предстояло доехать до Найпа в экипаже, чтобы избежать невзгод, связанных с поездкой из Берсли по окружной дороге, и ожидания на холодных платформах.
В Найпе ему надлежало сесть в экспресс и отправиться в путь первым классом.
В то утро, одеваясь при свете газа, он убедился, как тщательно она подготовила его отъезд.
Завтрак был особым завтраком, и он должен был съесть его без остатка.
Затем появился наемный экипаж, и он заметил, как Эми кладет в него горячие кирпичи.
Констанция собственными руками надела ему галоши на башмаки, причем не потому, что было сыро, а потому, что резина хорошо сохраняет тепло.
Затем она собственными руками обмотала ему шею шарфом и сунула под воротничок рубашки шерстяную фланельку.
Собственными руками Констанция согрела его шерстяные перчатки и упаковала его в самое теплое пальто.
Потом Сэмюел заметил, что Сирил собирается выйти из дому.
— Куда это ты? — спросил он.
— Он едет с тобой до Найпа, — строго сказала Констанция.
— Он посадит тебя в поезд и вернется домой в этом же экипаже.
Она оглушила его этим унизительным решением, свирепо глядя на него.
Сирил посматривал на них обоих с притворной смелостью.
Сэмюелу пришлось подчиниться.
Таким образом, в зимней мгле, ибо еще не рассвело, Сэмюел, в сопровождении сына, отправился на суд.
Последним, что слышала Констанция, были раскаты ужасающего кашля, доносившиеся из экипажа.
Большую часть дня Констанция провела в лавке, в «углу мисс Инсал».
Двадцать лет тому назад этот угол принадлежал ей.
Но теперь он был отгорожен от остальной части прилавка не большими шляпными коробками в оберточной бумаге, а нарядной ширмой красного дерева с матовым стеклом, и внутри отгороженного пространства находились все приспособления, необходимые для деятельности мисс Инсал.
Однако здесь по-прежнему было самое холодное место в лавке, о чем свидетельствовало состояние пальцев мисс Инсал.
Констанция устроилась там не столько из необходимости наблюдать за лавкой, хотя и обещала Сэмюелу присматривать за ней, сколько из желания чем-то заняться, в чем-то принять участие.