— Все будет в порядке! — радостно воскликнул он.
— Все будет в порядке, только не для Дэна.
— Что вы хотите этим сказать? — с возмущением спросила она.
«Ничто, подумала она, не может вызвать сочувствия у этого человека, даже такая трагедия, как у Дэниела».
Она очень сожалела, что заговорила с ним.
— Ну, так вот, — громко проговорил он, подчеркивая, что обращается не только к Констанции, но также и к девушкам, сидевшим вокруг печки.
— Будьте спокойны, я уж слыхивал в нынешнем году некоторые умные доводы!
Кое-кто говорил, что Дэн вовсе не собирался сотворить такое.
Все может быть.
Но уж если это причина, чтоб человека не повесить, тогда, значит, смертная казнь у нас отменяется.
Он, видите ли, «вовсе не собирался!».
Много их таких, которые «вовсе не собирались»!
А еще мне толкуют, что она, мол, за мужчинами бегала и хозяйка была никудышная и больше пила, чем трезвая была.
Мне это ни к чему.
Если душить жену за то, что она много пьет, не подметает пол и не сушит белье — просто справедливое наказание, то Дэну ничего не угрожает.
Но не думаю, что судья Линдли скажет такое присяжным.
Я сам был присяжным у судьи Линдли, и не раз, и не представляю, чтоб он такое сказал!
— Он помолчал, стоя с открытым ртом, и опять заговорил: — Ну, а эти вельможи с самим священником во главе, которые покатили в Стаффорд, чтобы поклясться на Библии, что Дэн пользуется преотличной репутацией, лучше бы поклялись, что Дэна в ту ночь не было дома или что он был у черта на куличках, тогда от их поездки был бы толк.
А так сидели бы дома и не лезли не в свои дела.
Видит Бог!
Ведь Сэм хотел, чтоб я поехал!
Он опять рассмеялся, прямо в лицо потрясенным и возмущенным женщинам.
— Вы удивляете меня, мистер Кричлоу!
Просто удивляете! — воскликнула Констанция.
А мастерицы поддержали ее нечленораздельными возгласами.
Мисс Инсал встала и поворошила угли в печке.
Все до единого, кто находился в лавке, были убеждены в том, что Дэниела Пови оправдают, и любое сомнение в таком исходе рассматривалось, как ужасное преступление.
Вера, а не разум, породила эту убежденность, и споры, нисколько не нарушая ее, вызывали лишь раздражение.
— Вас, может, и удивляет! — радостно согласился Кричлоу.
Он был весьма доволен.
Он направился было к выходу, когда в дверях появился Сирил.
— Добрый день, мистер Кричлоу, — с застенчивой вежливостью сказал Сирил.
Мистер Кричлоу уставился на мальчика, потом несколько раз качнул головой, как бы говоря:
«Еще один дурак растет!
Так одно поколение следует за другим!»
На приветствие он не ответил и удалился.
Сирил бросился в уголок, где сидела мать, и, проходя мимо ступенек, ведущих в мастерскую, швырнул на них свою сумку.
Сняв шапку, он поцеловал мать, а она холодными пальцами расстегнула на нем пальто.
— Зачем приходил этот Мафусаил? — спросил он.
— Тише! — мягко заметила ему Констанция.
— Он пришел, чтобы сообщить мне, что суд начался.
— О, я уже знаю об этом.
Один мальчик купил газету, и я заглянул в нее.
Послушайте, мама, а про папу напишут в газете? — и потом совсем другим тоном: — Мама, а что у нас к чаю?
Когда мальчик насытился тем, что было к чаю, он стал не закрывая рта говорить о судебном процессе, проявляя к нему беспредельный интерес.
Он не сел за уроки, сказав: — Ничего не выйдет, мама.
Не могу.
— Они вместе вернулись в лавку, и Сирил каждую минуту подходил к двери, чтобы не пропустить крика газетчика.
Вскоре он решил, что мальчишки, вероятно, объявляют о специальном выпуске «Сигнала» около ратуши, предав забвению Площадь св. Луки.
И несмотря на уговоры, он решил пойти туда и убедиться во всем лично.