— Бок болит! — с трудом прошептал он.
Констанция зашла в гостиную, где Сирил что-то рисовал.
— Сирил, — сказала она, — сходи к доктору Гарропу и попроси его немедленно прийти.
Если его нет, пусть придет его новый коллега.
— К папе?
— Да.
— А что случилось?
— Пожалуйста, делай, что я сказала, — резко ответила Констанция и добавила.
— Не знаю, что случилось.
Может быть, ничего.
Но мне как-то неспокойно.
Почтенный доктор Гарроп произнес слова «воспаление легких».
У Сэмюела оказалось острое двустороннее воспаление легких.
В течение трех самых суровых месяцев этого года ему удалось избегнуть опасностей, грозящих человеку с впалой грудью и хроническим кашлем, который не обращает внимания ни на свое здоровье, ни на погоду.
Но прогулка к священнику, жившему в пятистах ярдах от них, переполнила чашу.
Дом священника находился столь близко от лавки, что Сэмюел не стал кутаться так тщательно, как для поездки в Стаффорд.
Он остался в живых после кризиса, но скончался от осложнения, вызванного тем, что сердце не справилось со своей работой — как следует гнать кровь.
Нечаянная смерть, которую после пресловутого бурного шествия почти никто не заметил!
Кроме того, Сэмюел Пови никогда не производил особого впечатления на жителей своего города.
Он был лишен индивидуальности.
Он не обладал значительностью.
Я часто посмеивался над Сэмюелом Пови.
Но он мне нравился, и я уважал его.
Он был очень честным человеком.
Мне всегда было приятно думать, что в конце жизни судьба обратила к нему свой лик и открыла людям тот источник величия, который таится в каждой душе без исключения.
Он взял на себя дело защиты, проиграл его и из-за него умер.
Глава VI.
Вдова
I
Констанция в одиночестве стояла у накрытого стола в нижней гостиной, кого-то ожидая.
Траура на ней не было; после смерти отца они с матерью обсуждали разные неприятные стороны траура; мать носила траур неохотно и лишь потому, что страшилась несколько устаревшего общественного мнения.
Констанция тогда решительно, с юношеской горячностью сказала: «Если я когда-нибудь останусь вдовой, то траура не надену», а миссис Бейнс ответила:
«Надеюсь, детка, тебя это минует».
С тех пор прошло двадцать лет, но Констанция помнила все совершенно отчетливо.
И вот теперь она — вдова!
Какой странной и беспокойной оказалась жизнь!
Она сдержала свое слово, правда, не так решительно, не без колебаний, ибо, хотя времена изменились, Берсли все же оставался самим собой, но сдержала.
Был первый понедельник после похорон Сэмюела.
Жизнь в доме возобновилась, но на том новом уровне, на каком ей предстояло продолжаться в дальнейшем.
Констанция надела к чаю черное шелковое платье и приколола оставшуюся от матери брошь из черного янтаря.
Руки, которые она только что тщательно вымыла, казались ей грязными, погрубевшими от целого дня возни с разным скарбом.
Она «перебирала» вещи Сэмюела и свои и раскладывала их по-новому.
Удивительно, как мало вещей скопилось у человека за полстолетия.
Вся его одежда уместилась в двух длинных и одном коротком ящиках.
У него был удивительно малый запас предметов мужского туалета, а также — белья, потому что он, как правило, брал из лавки все, что ему требовалось, и никогда не интересовался дальнейшей судьбой этих вещей.
У него не было драгоценностей, если не считать золотых запонок, кольца для галстука и обручального кольца, которое сошло с ним в могилу.
Однажды, когда Констанция предложила ему взять золотые часы и цепочку ее отца, он вежливо отказался, сказав, что предпочитает свои — серебряные часы (на черном шнурке), которые ходят очень точно; впоследствии он посоветовал ей сохранить золотые часы и цепочку для Сирила до его совершеннолетия.
Кроме этих мелочей, полупустого ящичка сигар и пары очков после него не осталось никакого личного имущества.
Некоторые мужчины оставляют после себя кучу вещей, разгребать и распределять которые приходится в течение многих месяцев.
Но у Сэмюела отсутствовало маниакальное чувство собственности.