Констанция сложила его одежду в коробку, с тем чтобы постепенно раздать ее (все, кроме пальто и носовых платков, которые могли пригодиться Сирилу), заперла на ключ часы на черном шнурке, очки и кольцо для галстука, отдала Сирилу золотые запонки; потом забралась на стул и спрятала на шкафу ящичек сигар; от Сэмюела почти не осталось и следа!
В соответствии с его желанием, похороны прошли, насколько это возможно, просто и неофициально.
Прибыли и отбыли два дальних родственника, которых Констанция почти не знала и которые, вероятно, больше ни разу не приедут, пока не умрет она сама.
И вот — дело было сделано!
Быстрота, с какой прошли похороны, удовлетворила бы даже Сэмюела, сильнейшее чувство собственного достоинства которого было надежно спрятано за такой внешней преградой, что никто не мог полностью уловить его.
Даже Констанции не было известно истинное мнение Сэмюела о самом себе.
Констанция знала, что у него есть странные черты, что больше всего ему недостает внешней представительности.
Даже в гробу, где большинство людей выглядят, несмотря ни на что, достойно, он не производил должного впечатления со своей причудливой седой бородкой, упорно задиравшейся кверху.
Его образ в гробу, когда на жалкую бородку опускалась крышка, там, на кладбище, что в конце Кинг-стрит, часто вставал пред внутренним взором вдовы, как нечто неправдоподобное и даже фантасмагорическое.
Ей приходилось повторять себе:
«Да, он там на самом деле!
Вот почему я испытываю такое странное чувство».
Он представал перед ней печальным и задумчивым, но не величественным.
И все же она была искренне убеждена, что не было на свете другого мужа, столь честного, столь справедливого, столь надежного, столь доброго, как Сэмюел.
Каким он был совестливым!
Как старался всегда быть к ней милосердным!
Все двадцать лет, вспоминала она, он непрерывно прилагал усилия, чтобы вести себя по отношению к ней, как положено.
Она припоминала много случаев, когда он явно сдерживал себя, стремясь подавить свойственную ему холодную резкость и угрюмость, дабы выказать ей подобающее жене уважение.
Каким он был верным и преданным!
Она могла во всем положиться на него!
Насколько он был лучше нее (подумала она с должной скромностью)!
Его смерть отняла часть ее самой.
Но она перенесла ее стойко.
Горе не согнуло ее.
Она не предавалась мысли, что жизнь ее кончена, наоборот, она упорно отодвигала ее от себя, сосредоточив все помыслы на Сириле.
Она не потворствовала расслабляющей неге страдания.
Сразу же после тяжелой утраты она решила, что ее предназначение — терпеть удары судьбы.
Она потеряла отца и мать, а теперь и мужа.
Ее жизнь, казалось, изобилует потерями.
Но вскоре здравый смысл стал подсказывать ей, что большинство людей теряет родителей, что в конце всякого брака должны появиться вдовец или вдова и что жизнь любого человека изобилует потерями.
Разве не на ее долю выпало счастливое супружество, длившееся почти двадцать один год? (Как промелькнули эти годы!) Внезапное воспоминание о том, сколь наивно они воспринимали жизнь, когда поженились, вызвало у нее слезы.
А какой мудрой и многоопытной стала она теперь! И разве нет у нее Сирила?
По сравнению со многими женщинами она просто счастливица.
Одним из самых тяжких испытаний для нее было исчезновение Софьи.
Но умри Софья, было бы еще хуже, значит, то испытание не столь уж страшно, ведь можно надеяться, что Софья еще вернется из небытия.
Удар, нанесенный побегом Софьи, казался тогда и много позже беспримерным, он как бы отделил стеной позора семью Бейнсов от всех остальных.
Но в свои сорок три года Констанция уже знала, что подобные происшествия иногда не обходят стороной и другие семьи, и нередко удивительные последствия этих событий становятся им известны.
Часто думая о Софье, она страстно и неизменно на что-то надеялась.
Она взглянула на часы, и ее охватило волнение: а вдруг Сирил в этот первый день, начинающий их новую жизнь вдвоем, нарушил свое обещание.
Но в ту же минуту он ворвался в комнату, как интервент, по пути опустошивший лавку.
— Я не опоздал, мамочка!
Я не опоздал! — с гордостью воскликнул он.
Она ласково улыбнулась, своим появлением он подарил ей счастье, утешение и исцеление.
Он не подозревал, что в этой хорошо знакомой, грузной фигуре, стоявшей перед ним, таится чувствительная, трепетная душа, которая исступленно хватается за него, как за единственное реальное создание во всей вселенной.
Он не понимал, что эта вечерняя трапеза, в которой он неспешно участвовал после того, как школа отпустила его к матери, должна была знаменовать собой их тесный союз, а также служить доказательством того, что они «друг для друга — все»; его же занимала только еда, как будто в доме ничего не стряслось.
Однако он смутно ощутил, что создавшаяся обстановка требует чего-то необычного, и поэтому постарался проявить перед матерью все свое мальчишеское обаяние, а она подумала: «какой он хороший».
Будущего он не боялся и был в нем уверен, потому что под ее обычной маской здравомыслия и беспристрастности сумел разглядеть явное желание во всем ему потакать.
После чая она с сожалением оставила его за приготовлением уроков, чтобы пойти в лавку.
Судьба лавки стала серьезной проблемой, требующей разрешения.
Что ей делать с лавкой?