Продолжать дело или продать лавку?
Благодаря наследству от отца и тетки и двадцатилетней экономии, она располагала достаточными средствами.
Она была по-настоящему богатой, во всяком случае, по меркам Площади; нет, пожалуй, и вообще весьма богатой!
Поэтому у нее не было материальной необходимости держать лавку.
Кроме того, держать лавку означало бы лично управлять ею и нести за нее бремя ответственности, что совершенно противоречило ее бездеятельному складу характера.
С другой стороны, продать лавку означало бы прервать все связи и оставить дом, что тоже было для нее неприемлемо.
Молодой Лотон, хотя его не спрашивали, посоветовал ей продать лавку.
Но ей продавать не хотелось.
Ей хотелось невозможного: чтоб дела в будущем шли так же, как в прошлом, и чтобы смерть Сэмюела не сказалась ни на чем, кроме ее сердца.
Не следует забывать, сколь неоценимыми качествами обладала мисс Инсал.
Констанция прекрасно разбиралась в деятельности одной половины лавки, а мисс Инсал — в деятельности обеих половин, да еще и в финансовых вопросах.
Мисс Инсал могла бы с успехом, если не с блеском, управлять всем заведением, чем она в настоящее время и занималась.
Однако Констанция в этом отношении завидовала мисс Инсал, она сознавала, что питает легкую неприязнь к этой преданной помощнице.
Ей вовсе не хотелось оказаться во власти мисс Инсал.
Около прилавка со шляпами стояли две-три покупательницы.
Они поздоровались с Констанцией, тактично храня скорбный вид.
Столь же тактично они не заговорили о ее потере. Но своим тоном, взглядами на Констанцию и друг на друга, героически подавляемыми вздохами они посыпали все кругом пеплом.
Мастерицы тоже вели себя с бедной одинокой вдовой особым образом, что ее очень раздражало.
Ей хотелось оставаться такой, какая она есть, и это удалось бы ей, если бы они явно не сговорились сделать ее желание невыполнимым.
Она перешла в другой конец лавки, к конторке Сэмюела, за которой он обычно стоял, рассеянно глядя через окошко на Кинг-стрит и в то же время шепотом производя какие-то подсчеты.
Она зажгла газовый светильник, направила свет, куда ей было нужно, а потом подняла большую откидную крышку конторки и вытащила несколько бухгалтерских книг.
— Мисс Инсал! — произнесла она тихим, чистым голосом с оттенком высокомерия.
Эту позу, до смешного не вяжущуюся с обычной для Констанции доброжелательностью, она приняла умышленно, из чего явствует, какое влияние оказывает зависть даже на самый мягкий характер.
Мисс Инсал откликнулась на ее зов.
У нее не было другого выхода.
Она и виду не подала, что возмущена тоном хозяйки.
Но мисс Инсал вообще редко проявляла чувства, присущие роду человеческому.
Покупательницы, одна за другой, удалились, их с подобострастной любезностью поторапливали мастерицы, которые в соответствии с вековой традицией сразу же несколько убавили газ, а потом, когда они при тусклом свете ставили коробки на место, до их ушей донеслись сначала размеренная беседа, которую полушепотом вели у конторки две женщины, а затем — звон золотых монет.
Внезапно кто-то вошел в дом.
Одна из мастериц невольно рванулась к светильнику, но, увидев, что нарушителем спокойствия оказалась всего лишь неряшливая девица, простоволосая и неопрятная, она решила не прибавлять света и приняла надменный и вместе с тем недоверчивый вид.
— Можно мне поговорить с хозяйкой, пожалуйста? — запыхавшись, спросила девушка.
Это была толстая и некрасивая девица лет восемнадцати, в голубом рваном платье и грубом коричневом фартуке, прикрепленном одним уголком к талии.
Обнаженные до локтя руки имели кирпичный оттенок.
— Кто ты такая? — спросила мастерица.
Мисс Инсал повернула голову и посмотрела в другой конец лавки, где стояла девица.
— Это, должно быть, дочь Мэгги… дочь миссис Холлинз! — прошептала она.
— Что же ей нужно? — удивилась Констанция и, отойдя от конторки, обратилась к девушке, которая стояла в стороне от кучки мастериц с видом полной независимости.
— Ты дочка миссис Холлинз, да?
— Да, мэм.
— Как тебя зовут?
— Мэгги, мэм.
Очень прошу вас… мама велела попросить у вас траурную карточку… будьте так добры.
— Траурную карточку?
— Да.
О мистере Пови.
Она ждала, что получит, а потом решила, что, может, вы позабыли, раз не пригласили на похороны.
Девушка умолкла.
Констанция поняла, что своим невниманием нанесла чувствам Мэгги-старшей тяжкую рану.
По правде говоря, она и не подумала о Мэгги.
А ей следовало бы помнить, что траурные карточки составляли почти единственное украшение в отвратительном жилище Мэгги.