— Он, видимо, крепко спит.
Лучше его не тревожить.
— А вдруг ему ночью что-нибудь понадобится?
— Ничего, детка, я услышу, если он проснется.
Сейчас для него сон — самое главное.
Миссис Бейнс оставила мистера Пови на попечении опия и зашагала по коридору.
Это была дородная дама, вся в черном, с массивной цепочкой на груди и в юбке столь широкой, что она задевала стены.
Софья наблюдала, как мать, по обыкновению, грузно поднимается по двум ступенькам в середине коридора.
У газового рожка она остановилась и, положив руку на кран, заглянула в круглый абажур.
— Где Софья? — спросила она, убавляя огонь.
— Наверное, в постели, мама, — небрежно ответила Констанция.
Хозяйка вернулась и теперь, постепенно входя в курс дел, брала в свои руки бразды правления домом — этим сложным механизмом.
Затем Констанция с матерью удалились в спальную, дверь не громко, но решительно захлопнулась, и безмолвной свидетельнице с третьего этажа почудился в этом особый, исключительный дух близости между Констанцией и родителями.
Свидетельницу интересовало, о чем они будут разговаривать в большой спальной: у отца, наверно, подрагивает бородка, а худые руки лежат на стеганом одеяле, Констанция сидит у него в ногах, а мама, расхаживая взад и вперед, кладет камею на туалетный столик или расправляет перчатки.
Нет сомнения, что в каком-то глубоком смысле отношение родителей к Констанции было более доверительным, чем к Софье.
III
Когда полчаса спустя Констанция вошла в спальную, Софья уже лежала в постели.
Комната была довольно просторной.
С самого детства она служила девочкам и убежищем и крепостью.
Она казалась им столь же привычной и неизменной, как пещера — пещерному человеку.
За всю их жизнь обои в комнате меняли дважды, и каждый раз это событие сохранялось у них в памяти как начало новой эпохи; третью эпоху составила замена половика великолепным старым ковром, отжившим свой век в гостиной.
В спальной была только одна железная кровать; в этой постели они никогда не мешали друг другу и устраивались так же обособленно, как если бы спали на противоположных концах Площади св. Луки. Однако если бы Констанция легла на той половине, что у окна, а не на своей — у двери, они сочли бы, что пошатнулись устои вселенной.
Маленькая каминная решетка была заполнена обрезками серебряной фольги. Теперь, вспоминая о редких болезнях, перенесенных в детстве, сестры представляли их себе, главным образом, как периоды, когда такой фольгой до отказа наполняли большую коробку из-под комнатных туфель, вешали ее у каминной доски, и от углей начинало подниматься необычайно буйное пламя; серебряная фольга составляла часть мироздания.
Оконная рама была неисправна из-за того, что стена немного осела, и даже когда окно было плотно закрыто, с левой стороны между стеной и рамой оставалась узкая щель, через которую сильно дуло; морозными ночами миссис Бейнс приказывала поднять раму до конца и закрепить ее внизу клиньями. Эта щель, подвергающая их опасности, тоже была частью мироздания.
Они располагали только одной кроватью, одним умывальником и одним туалетным столиком, но в некоторых иных отношениях им повезло больше, потому что у них было два гардероба красного дерева; создаваемая двумя гардеробами независимость девочек друг от друга возникла частично благодаря мощному здравому смыслу миссис Бейнс, а частично — в результате склонности отца слегка баловать их.
Кроме того, в комнате стоял пузатый комод: в этом сооружении Констанции принадлежали два коротких ящика и один длинный, а Софье — два длинных.
На нем стояли две затейливые шкатулки, где каждая из сестер хранила свои драгоценности, банковскую книжку и другие сокровища. Шкатулки были их неприкосновенной собственностью.
Они были неодинаковыми, но красотой не превосходили одна другую.
Следует отметить, что в этой комнате царило полное равенство: единственным исключением было то, что из трех крючков, прибитых за дверью, два принадлежали Констанции.
— Ну, что? — начала разговор Софья, как только Констанция вошла в комнату.
— Как милый мистер Пови?
Она лежала на спине и улыбалась, не поворачиваясь к Констанции и разглядывая собственные руки.
— Спит, — ответила Констанция.
— Во всяком случае, мама так считает.
Она говорит, что сон для него главное лекарство.
— Как бы у него снова не началось, — промолвила Софья.
— Что ты сказала? — спросила Констанция, раздеваясь.
— Как бы снова не началось.
Эти слова были цитатой из фраз, сказанных милым мистером Пови на лестнице, и Софья произнесла их, точно имитируя особенности его речи.
— Софья, — строго сказала Констанция, приблизившись к кровати, — пора бы тебе поумнеть!
— Она великодушно пропустила мимо ушей насмешливую нотку в первых словах Софьи, но новые насмешки терпеть не собиралась:
— Ты и так достаточно набедокурила! — добавила она.
В ответ Софья разразилась неистовым смехом, который и не пыталась сдержать.
Она хохотала и хохотала, а Констанция все это время пристально смотрела на нее.
— Не понимаю, что на тебя нашло! — сказала Констанция.
— Стоит мне на него посмотреть, как меня смех разбирает, — задыхаясь произнесла Софья и приподняла левую руку, в которой держала крошечный предмет.
Констанция вздрогнула и покраснела.
— Ты что же, не выбросила его? — негодующим тоном спросила она.
— Какая ты противная, Софья!
Сейчас же отдай его мне, я его выкину.