— Да, да, конечно, — после паузы ответила она.
— Мисс Инсал, в конторке ведь осталось несколько карточек?
Положите, пожалуйста, одну в конверт для миссис Холлинз.
Она вручила украшенный широкой каймой конверт покрасневшей девчонке, та завернула его в фартук и убежала, торопливо и смущенно бормоча благодарности.
— Скажи маме, что я с удовольствием послала ей карточку, — проговорила Констанция девушке вдогонку.
Странность жизненных поворотов ввергла ее в задумчивость.
Она, всегда видевшая в Мэгги старуху, вдова, а у Мэгги муж, хоть и больной, да жив и довольно крепок.
Она понимала, что Мэгги борется за жизнь в грязи и нищете, но при этом по-своему, пусть в затхлости и небрежении, счастлива.
Погруженная в мысли, она вернулась к своим счетам.
II
Когда под ее придирчивым и строгим надзором лавку заперли, она погасила последний светильник и вернулась в нижнюю гостиную, размышляя, где бы ей найти какого-нибудь по-настоящему надежного мужчину или подростка, который вечером закрывал бы, а утром открывал ставни.
Обычно Сэмюел делал это сам, а в исключительных случаях и во время их отъездов с неповоротливыми ставнями сражались мисс Инсал и одна из ее подчиненных.
Но теперь исключительное положение превратилось в постоянное, и нельзя было ожидать, что мисс Инсал будет бесконечно выполнять мужскую работу.
Констанция была не прочь нанять мальчика-рассыльного, хотя против такой роскоши всегда возражал Сэмюел.
Ей и в голову не приходило, что она может попросить сильного, как Геркулес, Сирила закрывать и открывать лавку.
Он, по-видимому, уже закончил домашние уроки.
Учебники были отодвинуты в сторону, а он делал в альбоме наброски карандашом.
По правую сторону камина, над софой, висела гравюра с картины Ландсира — одинокий олень входит в озеро.
Олень то ли уже напился, то ли намеревался напиться досыта, а Сирил срисовывал его.
Он уже изобразил стаю птиц, летящих вдалеке, а начал он с птиц потому, что легче рисовать неясно различимых птиц, чем тщательно выписанных оленей.
Констанция положила руку ему на плечо и, поглаживая его по спине, тихо спросила: — Уроки сделал?
Раньше, чем ответить, Сирил с серьезным выражением лица, нахмурившись, посмотрел на картину, а потом рассеянным тоном сказал:
— Да, — помолчал и добавил: — кроме арифметики.
Сделаю утром перед завтраком.
— О, Сирил! — с упреком произнесла она.
Прежде у них существовало строгое правило: никакого рисования, пока не сделаны уроки.
Когда был жив отец, Сирил ни разу не осмелился нарушить его.
Он склонился над альбомом, делая вид, что с головой погружен в свое дело.
Рука Констанции соскользнула у него с плеча.
Ей хотелось решительно приказать ему закончить уроки, но она не могла.
Она боялась, что возникнет спор; она не была уверена в себе.
А ведь так мало времени прошло со смерти его отца!
— Ты сам знаешь, что утром ничего не успеешь! — сказала она нерешительным тоном.
— Ну, мама, — несколько резко и высокомерно ответил он, — не беспокойся.
— А потом умоляющим голосом добавил: — Я давным-давно хочу нарисовать этого оленя.
Она вздохнула и села в качалку.
Он продолжал рисовать, стирать что-то резинкой, время от времени издавая странные укоризненные звуки, относившиеся то ли к карандашу, то ли к бессмысленным сложностям, изобретенным сэром Эдвином Ландсиром.
Один раз он встал и повернул газовый светильник, свирепо глядя на гравюру, как будто она совершила преступление.
Вошла Эми, чтобы накрыть стол к ужину.
Он не обратил на нее внимания.
— Ну, мастер Сирил, будьте любезны, теперь этот стол займу я! — бесцеремонно заявила она, пользуясь привилегией служанки, много лет проработавшей в доме, и женщины, которой уже далеко за тридцать.
— До чего же ты несносная, Эми! — грубо ответил он.
— Послушайте, мама, а нельзя, чтобы Эми застелила скатертью только половину стола?
У меня работа в самом разгаре.
Здесь достаточно места для двоих.
— Он, по-видимому, не заметил, что словами «достаточно места для двоих» бестактно коснулся их общей потери.
Но ведь на самом деле для двоих места хватало.
Констанция торопливо ответила:
— Ладно, Эми.
Пусть будет так на этот раз.