Последнее обстоятельство как раз и было истинной причиной возражений со стороны отца.
Отец не мог поверить, что желание Сирила учиться рисованию возникло только из-за его влечения к искусству, он не мог избавиться от подозрения, что это желание — способ обрести по вечерам свободу, ту самую свободу, которой Сэмюел неизменно препятствовал.
Во всех предложениях Сирила Сэмюел всегда усматривал этот тайный замысел.
В конце концов он сказал, что, когда Сирил выйдет из школы и определит свое призвание, он сможет ночами заниматься искусством, но никак не раньше.
— Ты ведь знаешь, что говорил отец! — ответила Констанция.
— Но, мама!
Я уверен, что папа согласился бы.
Если уж мне предстоит заниматься рисованием, то не следует это откладывать.
Так говорит наш учитель рисования, а он-то, я полагаю, в этом разбирается, — высокомерно завершил он свою речь.
— Пока я не могу тебе разрешить, — спокойно сказала она, — об этом не может быть и речи.
Ни в коем случае!
Сначала он надулся, а потом рассердился.
Между ними вспыхнула война.
Иногда он был удивительно похож на свою тетушку Софью.
Он не намерен был молчать и не желал выслушивать доводы Констанции.
Он открыло обвинил ее в жестокости.
Он требовал объяснить ему, как, по ее мнению, он может добиться успеха, если она сама мешает его столь искренним стремлениям.
Он приводил в пример других мальчиков, родители которых гораздо разумнее.
— Очень мило с вашей стороны сваливать все на отца! — с презрительной насмешкой заметил он.
Он прекратил заниматься рисованием.
Когда она дала ему понять, что в его отсутствие будет одинока по вечерам, он взглянул на нее, как бы говоря:
«Ну, и что?..»
Казалось, у него нет сердца.
После нескольких недель тяжких страданий она спросила:
— Сколько раз в неделю тебе нужно ходить туда?
Война прекратилась.
Он вновь стал очаровательным.
В одиночестве, она вновь могла мысленно прильнуть к нему.
И она убеждала себя:
«Раз мы можем быть счастливы вместе, только если я уступаю ему, значит, я должна уступать».
Ее покорность таила в себе восторг.
«В конце концов, — размышляла она, — может быть, действительно очень важно, чтобы он посещал Художественную школу».
Такими мыслями она утешала себя, когда три вечера в неделю одиноко ждала его возвращения домой.
Глава VII.
Дела житейские
I
Летом того же года щиты для афиш и стены некоторых домов покрылись, как инеем, множеством белых объявлений. Это событие свидетельствовало о том, что в городе происходят существенные перемены.
В объявлениях повторялись таинственные сообщения и предложения, начинавшиеся торжественными словами:
«По распоряжению доверенных лиц покойного Уильяма Клюса Мерикарпа, эсквайра».
Мерикарп был крупным владельцем недвижимого имущества в Берсли.
Прожив долгое время в Саутпорте, он скончался в возрасте восьмидесяти двух лет, оставив после себя все свое имущество.
В течение шестидесяти лет он был бестелесным именем, и известие о его смерти, которая, несомненно, явилась важным событием, породило среди горожан всяческие слухи, ибо они привыкли причислять его к сонму невидимых бессмертных.
Констанция была потрясена, хотя никогда в жизни в глаза его не видела. («Нынче все подряд умирают!» — подумала она.) Ему принадлежали и лавка Бейнса-Пови, и аптека мистера Кричлоу.
Констанция не ведала, как часто ее отец, а впоследствии ее муж возобновляли договор об аренде помещений, ныне принадлежащих ей; но она сохранила смутные детские воспоминания о том, как отец говорил матери об «арендной плате Мерикарпу», которая всегда составляла сто фунтов в год.
Мерикарп заслужил репутацию «доброго хозяина».
Констанция с грустью сказала:
«Такого доброго у нас никогда больше не будет!»
Когда ее посетил секретарь адвоката и попросил разрешения вывесить во всех окнах лавки объявления, она испугалась за свое будущее, разволновалась и пришла к заключению, что для большей верности завершит вопрос об аренде в будущем году, но тотчас же решила, что ничего решить не может.
Далее объявления гласили:
«Подлежит продаже с аукциона в отеле «Тигр» в шесть тридцать до семи часов ровно».