Затем неожиданно пожаловали два каменщика и были потрясены, что для них ничего не приготовлено. (Целых три недели полы оставались непокрытыми, и наконец, Констанция вновь постелила ковры.) Они сорвали обои, завалили кусками штукатурки лестницу в кухню, вынули через один горизонтальные ряды кирпичей из стен и, удовлетворенные достигнутым разгромом, спешно удалились.
Через четыре дня прибыли новые красные кирпичи, которые привез ни в чем не повинный подручный каменщика, никогда раньше в доме не бывавший.
Констанция именно на него вылила весь запас гнева.
Гнев этот, правда, не был исступленным, скорее, он был добродушным, однако на подручного он произвел сильное впечатление.
— Мой дом уже целый месяц не пригоден для жилья, — сказала она в заключение.
— Если завтра эти стены не будут закончены и вверху и снизу, то и не думайте здесь появиться, никого не пущу!
Притащили ваши кирпичи и все, теперь убирайтесь и передайте вашему хозяину все, что я сказала.
Разговор произвел должное впечатление.
На следующий день смиренные и благопристойные рабочие всех специальностей ровно в полседьмого разбудили дом стуком, и постепенно два дверных проема были заложены кирпичом.
Забавно, что, когда стена достигла уже высоты в один фут на первом этаже, Констанция вспомнила, что забыла какие-то мелочи в комнате закройщика.
Подобрав юбки, она перешагнула на уже не принадлежавшую ей территорию, взяла свои вещи и перешагнула обратно.
Чтобы уберечь волосы от густой пыли, она повязала голову шелковым платочком.
Она была ужасно занята и поглощена никчемными делами, и для сентиментальности у нее времени не оставалось.
И все же, когда рабочие добрались до самого верха и наконец скрылись за их собственным творением, а перед ней оказались лишь грубые кирпичи и известка, она потеряла самообладание, и ее затуманенные слезами глаза не различали более ни кирпичей, ни известки.
Сирил, зайдя в разоренную нижнюю гостиную, застал мать, повязанную нелепым платочком, рыдающей в покрытой простыней качалке.
Он смущенно присвистнул и произнес: — Послушайте, матушка, а как насчет чая? — а потом, услышав над собой грубые голоса рабочих, с облегчением ринулся вверх по лестнице.
Он с радостью узнал от Эми, что чай накрыт в гостиной, и она же сообщила ему, что «ни в коем случае не привыкнет к этим новым стенам», пока не помрет.
В тот вечер он пошел в Художественную школу.
Констанция, оставшись одна, не знала, чем заняться.
Она пожелала, чтобы стены были возведены, и их возвели, но должно пройти еще много дней, пока их оштукатурят, а потом еще больше дней, пока их оклеят обоями.
По-видимому, потребуется не меньше месяца для того, чтобы дом освободился от рабочих и был готов для ее трудов и забот.
Ей оставалось лишь сидеть среди куч пыли, размышлять о разорении, вызванном переменами, и поменьше давать волю слезам.
Юридически сделка еще совершена не была; небольшие объявления, извещающие о передаче торгового заведения в другие руки, лежали на прилавках для сведения покупателей.
Через два дня Чарлз Кричлоу заплатит полную цену за осуществленную мечту.
Старая вывеска была закрашена, и на ней мелом наметили новые буквы.
В будущем ей, Констанции, если она пожелает зайти в лавку, придется входить туда, как всем посетителям, через парадную дверь.
Да, она понимала, что, хотя дом по-прежнему принадлежит ей, корни ее бытия вырваны навсегда.
А этот разгром!
Казалось немыслимым, что когда-нибудь можно будет избавиться от этого хаоса!
И все же до первого снега сохранилось только одно свидетельство опустошительного переворота — отпавший кусок обоев, который слишком рано наклеили на сырую штукатурку.
Мария Инсал стала Марией Кричлоу.
А Констанция, выйдя на Площадь, увидела преображенную вывеску и определила вкус миссис Кричлоу по оконным занавескам, но самым поразительным было то, что закопченное окошко заброшенной комнаты на верху заброшенной лестницы, рядом со спальной времен ее юности, было вымыто, и перед ним стоял стол.
Она понимала, что эту комнату, в которой она ни разу не побывала, следовало бы использовать, как кладовую, но наглядное свидетельство этого превращения повлияло на нее столь странно, что она не смогла смело, как намеревалась, войти в лавку и сделать по-дружески несколько покупок.
«Какая я глупая», — пробормотала она.
Потом она все же отважилась войти в лавку, где была подобающим образом принята госпожой Кричлоу (такой же тощей, как всегда), которая настояла на том, чтобы открыть ей особый счет со скидкой.
И она понесла эти по-дружески сделанные покупки к своей двери на Кинг-стрит.
Самый обыкновенный, тривиальный случай!
Не зная, смеяться ли ей или плакать, она делала и то и другое.
Она осудила себя за то, что впадает в истерику, когда плачет, и в предвидении будущего постаралась не давать себе воли.
Глава VIII.
Самая счастливая и гордая мать
I
В 1893 году в доме № 4 по Площади св. Луки появился новый и ни на кого не похожий человек.
Многие обратили внимание на его появление.
Раньше в Берсли ему подобные почти не встречались.
Особенно удивлял в нем тот сложный способ, каким он обеспечивал себе безопасность при помощи цепей и цепочек.
По его жилету тянулась цепь, ныряющая в петлю без пуговицы.
К этому тросу были надежно прикреплены часы, с одной стороны, карандаш в футляре — с другой; кроме того, цепь служила защитой от грабителя, которому вздумалось бы сорвать с него изысканный жилет.
Были на нем цепи и подлиннее, находившиеся под жилетом, частично предназначенные быть заслоном от пуль, но, главным образом, существовавшие для того, чтобы их владелец мог вытягивать перочинные ножи, портсигар, коробки спичек и ключи на кольцах из боковых карманов.
Значительная часть его подтяжек, иногда различимая при игре в теннис, тоже представляла собой цепь, а верхняя и нижняя запонки соединялись цепочками.