Он медленно курил, сидя в качалке, откинув назад голову и пуская в потолок кольца дыма.
А потом изрек:
— Отцовы сигары не так уж плохи.
— Неужели! — колко ответила она, как мать, не одобряя столь небрежно покровительственного тона.
Но в глубине души она ощутила восторг.
Что-то прозвучавшее в благоприятной оценке, которую сын дал отцовским сигарам, вызвало у нее сильное волнение.
Она посмотрела на него.
Нет, найти сходство между ним и отцом невозможно!
О!
Он создание гораздо более яркое, образованное, сложное и обольстительное, чем его простодушный отец!
И все же… Если бы отец его был жив, как бы они относились друг к другу?
Посмел бы мальчик в свои девятнадцать лет не таясь курить в доме?
Она неустанно старалась вникать, в той мере, в какой он разрешал, в его художественные занятия и их результаты.
Мансарда на третьем этаже была превращена в студию — пустое помещение с запахом масляной краски и сырой глины.
На ступеньках часто виднелись следы глины.
Он попросил мать сшить ему блузу для работы с глиной, и она сшила, взяв за образец настоящую блузу, которую купила у деревенской женщины, торговавшей на Крытом рынке яйцами и сливочным маслом.
Целую неделю она украшала верхнюю часть блузы вышивкой, руководствуясь рисунками из старинной книги.
Однажды, заметив, как она весь день трудится над блузой, он сказал ей, когда она после ужина отдыхала в качалке:
— Надеюсь, мамаша, вы не забыли о блузе, которую я просил, а?
— Она понимала, что он над ней подшучивает, но, прекрасно сознавая нелепость своего поведения, она, как всегда, сделала вид, что воспринимает его слова серьезно, и сразу взяла в руки лежавшую на софе блузу.
Когда блуза была закончена, он внимательно осмотрел ее и с удивлением воскликнул:
— О небо!
Как красиво!
Где вы нашли такой рисунок?
— Он продолжал разглядывать блузу, улыбаясь от удовольствия.
Он перелистал «Руководство по вышиванию» с тем же выражением детского, восхищенного удивления и унес книгу в студию.
— Я должен показать это Суиннертону, — сказал он.
Ей же показалось странным, что он назвал «красивой» простую вышивку по образцу, какой она занималась всю жизнь.
Что касается его «искусства», то она перестала его понимать.
Единственным украшением студии был японский эстамп, который, по ее мнению, как картина просто противоречил здравому смыслу.
Она же предпочитала ранние рисунки сына, изображавшие мускусные розы и живописные замки, к которым он сам относился теперь с безжалостным презрением.
Некоторое время спустя он обнаружил, что она кроит еще одну блузу.
— Это еще зачем? — спросил он.
— Ну как же, — ответила она, — тебе ведь не хватит одной блузы.
Как ты обойдешься, когда эта пойдет в стирку?
— В стирку? — неуверенно повторил он.
— А ее не надо стирать.
— Сирил, — заявила она, — не испытывай моего терпения!
Я собиралась сшить тебе полдюжины.
Он присвистнул.
— Со всей этой вышивкой? — спросил он, пораженный ее намерением.
— А почему бы нет? — сказала она.
В годы ее молодости любая вышивальщица делала не менее полдюжины вещей, чаще — даже дюжину, а иногда полдюжины дюжин.
— Что же, — пробормотал он, — должен признаться, упорства вам не занимать!
Она вела себя таким же образом во всех случаях, когда он выражал удовольствие по какому-нибудь поводу.
Если он хвалил некое блюдо, употребляя принятое в этих краях выражение «я бы еще куснул!», или просто облизывался, она, поглядывая на него, кормила его до полного пресыщения.
II
Жарким августовским днем, перед самым их отъездом на остров Мэн, где они собирались с месяц отдохнуть, Сирил пришел, вспотевший и бледный, домой и бросился на диван.
На нем был серый костюм из альпаги, и он, несмотря на растрепанные, влажные от пота волосы и на жару, являл собой образец изысканной элегантности.
Он громко вздыхал, прислонившись головой к покрытой салфеткой спинке дивана.