— Итак, матушка, — уставившись в потолок, произнес он с деланным спокойствием, — я получил его.
— Что получил?
— Право учиться бесплатно.
Национальную стипендию.
Суиннертон говорит, это чистое везение.
Но я таки получил его.
Слава Берслийской художественной школе!
— Право учиться бесплатно? — повторила она.
— А что это?
Что это такое?
— Но, матушка! — с некоторой горячностью упрекнул он ее.
— Не хотите же вы сказать, что я ни слова не говорил об этом?
Он закурил, пытаясь скрыть чувство неловкости, возникшее из-за того, что он заметил, как она взволнована.
Даже смерть мужа не нанесла ей такого страшного удара, как тот, который она получила от своего, погруженного в грезы сына.
Это известие было для нее почти неожиданным.
Правда, несколько месяцев тому назад, он, как обычно, между прочим что-то сказал о праве на бесплатное учение.
Рассказывая о созданной им чаше, он упомянул, что директор Художественной школы хорошо отозвался о ней и предложил ему стать соискателем стипендии, а поскольку он и по другим причинам имеет право попасть в число соискателей, то может послать кубок в лондонский музей в Саут-Кенсингтоне.
Сирил добавил, что Пил-Суиннертон насмехался над этой затеей, называя ее нелепой.
Тут-то она поняла, что право на бесплатное учение влечет за собой постоянное проживание в Лондоне.
Ей следовало бы еще тогда погрузиться в пучину страха, потому что Сирилу была свойственна крайне огорчительная манера как бы между прочим упоминать такие вопросы, которые он сам считал очень важными и на которые обращал серьезное внимание.
По натуре он был скрытен, а строгость отца еще усугубила эту черту.
Он действительно говорил о соискательстве столь небрежно, что она вскоре перестала тревожиться, полагая, что это событие едва ли произойдет или произойдет не скоро, и поэтому не стоит о нем думать.
Она просто почти забыла о тех своих волнениях.
Лишь изредка она испытывала мимолетный приступ тупой боли, подобный вестнику рокового недуга.
Но, как всякая женщина на ранней стадии болезни, она спешила утешить себя:
«Какая глупость!
Ничего серьезного быть не может!»
А теперь она обречена.
Она знала это.
Она знала, что взывать к нему бесполезно.
Она знала, что ждать милосердия от ее доброго, трудолюбивого, мечтательного сына можно с тем же успехом, что и от тигра.
— Значит, буду иметь фунт в неделю, — сказал Сирил. Молчание матери и ужас, написанный у нее на лице, усиливали его смущение.
— И учиться, конечно, бесплатно.
— Сколько времени это будет продолжаться? — собравшись с силами, спросила она.
— Ну, — ответил он, — это зависит от обстоятельств.
Официально — один год.
Но если работать как следует, то обычно три года.
Если он останется там на три года, то уже никогда не вернется обратно — в этом сомнений нет.
Как яростно и отчаянно взбунтовалась она против этой нежданной жестокости судьбы.
Она была убеждена, что до сих пор он всерьез и не думал об отъезде в Лондон.
Но то, что правительство предоставит ему возможность учиться бесплатно, да еще добавит по фунту в неделю, в какой-то мере толкнуло его на эту поездку.
Однако ведь не отсутствие средств воспрепятствовало бы его отъезду в Лондон.
Почему же именно предложение средств для учения заставляет его поступить так?
В этом не было никакой логики.
Вся история носила зловеще нелепый характер.
Случайно, совершенно случайно учитель рисования в Институте Веджвуда предложил послать кубок в Саут-Кенсингтон.
И в результате этой игры случая она оказалась обреченной на пожизненное одиночество.
Слишком чудовищно, невероятно жестоко!
С какой бесплодной и мучительной ненавистью повторяла она мысленно:
«Если бы… Если бы…».