В течение последней недели он продолжал посещать своего портного.
Многие молодые люди заказали бы себе новое платье не до отъезда в Лондон, а по прибытии туда, но Сирил доверял только своему портному.
В день отъезда все домочадцы находились в состоянии крайнего возбуждения.
Ему предстояло уехать рано.
Он и слышать не хотел о плане матери проводить его до Найпа, где окружная дорога соединялась с главным железнодорожным путем.
Она получила разрешение сопровождать его не дальше местного вокзала.
Она было взбунтовалась, но он лишь намеком выказал жестокость своей натуры, и она немедленно покорилась.
Во время завтрака она не плакала, но выражение ее лица заставило его высказаться.
— Послушайте, матушка!
Не забывайте, что на Рождество я вернусь.
Остается всего три месяца.
— И он закурил.
Она промолчала.
Эми тащила кожаный саквояж вниз по винтовой лестнице.
Сундук уже стоял около двери на смятом ковре и сдвинутой циновке.
— Ты не забыла положить головную щетку, Эми?
— Н… н… нет, мастер Сирил, — прорыдала она.
— Эми! — резко заметила ей Констанция, когда Сирил побежал наверх.
— Неужели вы не можете сдержаться?
Эми едва слышно извинилась.
Хотя к ней относились, как к члену семьи, ей не следовало ни на минуту забывать, что она прислуга.
Какое право она имела плакать над вещами Сирила?
Именно этот вопрос прозвучал в замечании Констанции.
Прикатил кеб.
Сирил с подчеркнутой беспечностью сбежал с лестницы и с такой же подчеркнутой беспечностью пошутил с кучером.
— Ну, мама! — крикнул он, когда погрузили его багаж.
— Уж не хотите ли вы, чтобы я опоздал на поезд?
— Однако он знал, что времени у него еще много.
Просто таков был стиль его шуток.
— Нет, нет, не нужно меня торопить! — сказала она, поправляя шляпку.
— Эми, как только мы уйдем, можете убрать со стола.
Она тяжело взобралась в кеб.
— Вот так!
Ломайте, ломайте пружины! — поддразнивал ее сын.
Лошадь сильно хлестнули кнутом, чтобы напомнить ей, как серьезна жизнь.
Было прекрасное, свежее осеннее утро, и кучеру очень хотелось передать бьющую в нем энергию кому-нибудь или чему-нибудь.
Они пустились в путь, а Эми, стоя у двери, глядела им вслед.
Все было так замечательно предусмотрено, что они прибыли на станцию за двадцать минут до отхода поезда.
— Не огорчайтесь! — насмешливо успокаивал мать Сирил.
— Лучше приехать на двадцать минут раньше, чем опоздать на одну минуту, не правда ли?
Его приподнятое настроение требовало выхода.
Минуты утекали, и синевато-серую пустынную платформу заполнили люди, которые за всю жизнь привыкли к этому поезду и к окружной железной дороге и изучили все их капризы.
Послышался свисток поезда, отправлявшегося от Тернхилла.
Сирил обменялся последними словами с носильщиком, который занимался его багажом.
Он выглядел великолепно, и в кармане у него лежало двадцать фунтов.
Когда он вернулся к Констанции, она шмыгала носом, и он заметил сквозь вуаль, что глаза у нее покраснели.
Она же сквозь вуаль ничего не видела.
Подошел поезд и с грохотом остановился.
Констанция подняла вуаль и поцеловала его, вложив в этот поцелуй всю свою душу.
Он ощутил аромат ее крепа.