Общедоступность «Сильвена» не лишала его благопристойности; не многие другие рестораны смогли бы так успешно соперничать августовским вечером со злачными местами Булонского леса и темными закоулками Елисейских полей.
Изысканное богатство нарядов, целые ярды изящного шитья, бесконечные рюши, более или менее откровенные намеки на то, что спрятано под расшитой тканью и что сильней всего бросалось в глаза, яркие шелка и муслины, вуали, перья и цветы, небрежно выставленные на всеобщее обозрение, покоящиеся на зеленых бархатных подушках и многократно повторенные зеркалами в золоченых рамах, — все это зрелище опьянило Софью.
Ее глаза лучились.
Она с охотой отведала супу и пригубила вино, хотя, как ни старалась, привыкнуть к нему не могла, а затем, увидев на большом столе, уставленном фруктами, ананасы, сказала Джеральду, что ей именно этого и хочется, и он заказал ананас.
Когда к Софье вернулись разум и самообладание, она пустилась с Джеральдом в обсуждение чужих туалетов.
Этим она могла заниматься безнаказанно, поскольку ее собственное платье бесспорно было выше критики.
Некоторые наряды она безоговорочно осудила, и не нашлось ни одного, который бы заслужил ее полное одобрение.
В потоке пылких, пристрастных замечаний излилась вся нелепая придирчивость, порожденная ее возрастом и провинциальностью.
Однако у нее хватило ума, чтобы спустя некоторое время понять по тону Джеральда и по выражению его лица, что она ведет себя как надоедливая дурочка.
Тогда Софья ловко перевела разговор на качество портновской работы, которую — она сделала упор на слово «работа» — объявила неподражаемой.
Софья полагала, что знает цену швейному мастерству, и ее небольшой, но твердо усвоенный опыт рисовал ей картину целого города, переполненного девушками, которые шьют, шьют и шьют день и ночь.
Те несколько дней, что они провели в Париже в промежутках между поездками в Шантильи и другие места, она дивилась изобилию и роскоши магазинов; ей было непонятно, как могут процветать все эти лавки, если взять за эталон Площадь св. Луки.
Но теперь, когда Софья впервые по-настоящему разглядела пошловатую и двусмысленную роскошь одного из целой сотни ресторанов, ей стало непонятно, как может хватить всех этих лавок.
Ей пришло в голову, что здешняя дороговизна весьма выгодна для хозяев магазинов.
Право, мысли, проносившиеся одна за другой в ее очаровательной глупой головке, образовывали удивительную мешанину.
— Ну, как тебе
«Сильвен?» — спросил Джеральд, которому не терпелось удостовериться, что его любимый ресторан должным образом ошеломил ее.
— Ах, Джеральд! — шепнула она, показывая, что этого не выразить словами, и легонько коснулась его руки своей ручкой.
С лица Джеральда улетучилась скука, вызванная ее критикой недостатков в парижских туалетах.
— Как ты думаешь, о чем говорят за тем столом? — сказал он, кивнув в сторону трех шикарных лореток и двух господ средних лет, устроившихся за соседним столиком.
— О чем?
— О казни убийцы Ривена. Она состоится послезавтра в Осере.
Они хотят отправиться туда всей компанией.
— Что за ужасная идея! — воскликнула Софья.
— У них же тут гильотина! — сказал Джеральд.
— И казнь показывают всем, кто захочет?
— Разумеется.
— По-моему, это чудовищно.
— Конечно. Поэтому людям и нравится.
Кроме того, Ривен не простой преступник.
Он очень молод и хорош собой, из приличного общества.
А убил он знаменитую Клодину…
— Клодину?
— Клодину Жакино.
Ты, разумеется, не знаешь, кто это.
Она знаменитая… э… распутница сороковых годов.
Сколотила капиталец и уехала в родной город.
Софья, как ни старалась доиграть до конца роль всеведущей женщины, покраснела.
— Значит, она старше его?
— Лет на тридцать пять старше, это уж точно.
— За что он ее убил?
— Денег давала мало.
Она была его любовницей… точнее, одной из его любовниц.
Понимаешь ли, Ривену нужны были деньги для его молоденькой подружки.
Он убил старуху и снял с нее все драгоценности.
Она всегда надевала лучшие свои драгоценности, когда он приходил к ней, а уж у такой женщины камушков хватает.
Похоже, она давно боялась, что Ривен ее убьет.
— Зачем же она его к себе пустила?
Зачем надела драгоценности?
— Затем, что ей нравилось бояться, дурашка!