Некоторые женщины тогда только и счастливы, когда их страх разбирает.
Чудно, правда?
Под конец этих откровений Джеральд пристально глянул жене в глаза.
Он прикидывался, будто такие истории — самое обычное дело, и смутить они могут только ребенка.
Внезапно погрузившись в чужой мир, до предела откровенный в своей чувственности и эстетстве, оказавшись под руководством молодого человека, для которого ее до конца не сформировавшийся ум служил самой привлекательной игрушкой, Софья в глубине души ощутила неловкость, ей не давали покоя мотыльки дурных предчувствий и неясных мыслей.
Она опустила глаза.
Джеральд самодовольно рассмеялся.
Софье больше не хотелось ананаса.
Как раз в этот момент в ресторан вошла дама, с появлением которой в зале на мгновение прекратились все разговоры.
Это была высокая зрелая женщина — поверх фиолетово-черного шелкового платья на ней была надета просторная развевающаяся sortie de bal алого бархата, завязанная под подбородком золотыми кистями.
Ни один туалет не мог бы выдержать сравнения с этим нарядом, арабским по очертаниям, русским по расцветке и парижским по стилю.
Накидка сверкала.
Тяжелые волосы женщины были перевязаны лентами с витым золотым шнурком и пурпурными розочками.
За дамой вошел молодой англичанин в вечернем костюме и исключительно холеными бакенбардами.
Женщина подплыла, тяжело дыша, к соседнему столику и уселась за него с привычным, почти скучающим видом.
Она села, сбросила с царственных плеч накидку и выпятила грудь.
Не обращая, казалось, внимания на англичанина, который с надменным видом расположился напротив, она обвела презрительным взглядом огромных глаз ресторан, спокойно и величественно принимая вызванное ее появлением любопытство.
Ее красота была, бесспорно, изумительна и все еще лучезарна, но цветение близилось к концу.
Женщина была великолепно напудрена и нарумянена, ее руки были безукоризненны, ресницы — длинны.
Трудно было заметить в ней недостатки, если не считать чрезмерной пышности, типичной для блондинок, которые тщетно борются с тучностью.
Костюм ее сочетал смелость с требованиями моды.
Она небрежно положила на стол руку, унизанную кольцами, и, подавив своим великолепием весь ресторан, приняла из рук метрдотеля карту и углубилась в ее изучение.
— Одна из этих! — шепнул Софье Джеральд.
— Каких этих? — прошептала Софья в ответ.
Джеральд предостерегающе поднял брови и подмигнул.
Англичанин расслышал их слова, и на его гордом лице мелькнуло выражение холодного недовольства.
Очевидно, он стоял в обществе куда выше Джеральда, и Джеральд, хоть и мог сколько угодно утешаться тем, что учился в университете с лучшими из лучших, ощущал превосходство англичанина и не мог этого скрыть.
Джеральд был богат, он происходил из богатой семьи, но не свыкся с богатством.
Бешено тратя деньги, он бравировал, слишком остро сознавая и шик мотовства, и все трудности, связанные с добыванием того капитала, который он пускает на ветер.
Джеральду ведь приходилось зарабатывать деньги.
Этот англичанин с бакенами никогда денег не зарабатывал, не знал им цены, никогда и подумать не мог, что денег может оказаться меньше, чем требуется.
У него было лицо человека, привыкшего приказывать и свысока смотреть на тех, кто ниже его.
Он был полон уверенности в себе.
Англичанина ничуть не смущало, что его спутница не обращала на него ни малейшего внимания.
Она заговорила с ним по-французски.
Он лаконично ответил по-английски и тут же, по-английски, заказал ужин.
Как только принесли шампанского, он принялся пить, в промежутках поглаживая бакенбарды.
Дама в накидке молчала.
Джеральд заговорил громче.
Ему было не по себе под взглядом этого аристократа.
Он не только заговорил громче, но и завел речь о деньгах, путешествиях и светской жизни.
Пытаясь произвести впечатление на англичанина, Джеральд выглядел смешным в его глазах и в глубине души это чувствовал.
Софья, заметив это, огорчилась.
Ощущая себя весьма незначительной, она приняла превосходство англичанина с бакенбардами как нечто само собой разумеющееся.
Своим поведением Джеральд в какой-то мере уронил себя в ее глазах.
Потом Софья посмотрела на Джеральда — на его аккуратные черты, живое лицо, прекрасный костюм — и решила, что он лучше всех аристократов с их тяжелыми подбородками и длинными носами.
Женщина, которую накидка опоясывала как крепостная стена, обратилась к своему кавалеру.
Тот не понял.
Он попытался ответить по-французски, но не смог.
Тогда женщина принялась растолковывать ему все сначала.