Но постель под балдахином с золоченой бахромой была пуста.
Она села за покрытый бархатной скатертью стол, в зыбком свете свечи, огонек которой колебался под сквозняком, проникавшим в открытое окно.
И Софья стиснула зубы, и в эту жаркую, знойную ночь ее охватила холодная ярость.
Джеральд идиот.
Довольно и того, что он позволил себе напиться; но он еще поставил ее в такое жуткое положение, из которого ее вызволил только Ширак, и это было уж сущим безобразием.
Он идиот.
Он ничего не понимает.
При всем его очаровании и шарме положиться на него нельзя — он выставляет и себя, и ее в смехотворном, трагически смехотворном виде.
Да можно ли сравнить его с мосье Шираком!
Софья в отчаянии склонилась к столу.
Ей не хотелось раздеваться.
Не хотелось двигаться.
Ей нужно было понять, в какое положение она попала, разобраться в том, что произошло.
Безумие!
Помешательство!
Вообразите только коммивояжера, который прямо в магазине подбрасывает компрометирующую записку дочери своего клиента. С какого немыслимого безумия начались их отношения!
А его сумасшедший поступок у шахты!
А его план увезти ее в Париж до свадьбы!
А сегодняшний вечер!
Чудовищное безумие!
Оставшись одна в спальной, Софья превратилась в мудрую, утратившую иллюзии женщину, превосходящую умом всех этих ресторанных кукол.
Разве не перешагнула она, уходя к Джеральду, через мертвое тело своего отца, через ложь, ложь и снова ложь?
Так говорила она сама себе.
Через мертвое тело отца!
Как могла кончиться добром такая авантюра?
Как могла Софья надеяться, что дело кончится добром?
В этот миг, обдумывая свои поступки, она, как иудейский пророк, прозревала ужасное будущее.
Софья вспомнила Площадь и свою жизнь с матерью и Констанцией.
Из гордости она никогда не сможет вернуться туда, даже если случится самое худшее.
Она из тех, кто готов не споря оплатить свои счета.
Послышался шум.
Софья увидела, что светает.
Открылась дверь, и появился Джеральд.
Они обменялись вопрошающим взглядом, и Джеральд закрыл дверь.
От него пахло спиртным, но Софья сразу почувствовала, что Джеральд протрезвел.
Его губа кровоточила.
— Меня проводил домой мосье Ширак, — сказала Софья.
— Вижу, — отрезал Джеральд.
— Я же просил меня подождать.
Сказал, что вернусь.
Он говорил властным, обиженным тоном, к которому прибегает мужчина, когда из сил выбивается, чтобы скрыть от себя и от других, что вел себя как последний осел.
Несправедливость возмутила Софью.
— Так я бы на твоем месте не разговаривала, — сказала она.
— Как это «так»? — задиристо спросил Джеральд, намереваясь переложить вину на нее.
И до чего грубым стало его красивое лицо!
Осмотрительность заставила Софью уступить.
Она принадлежала Джеральду.
Выхваченная из своего мирка, она во всем шла у него на поводу.
— На лестнице я стукнулся подбородком об эти чертовы перила, — мрачно сказал Джеральд.
Софья понимала, что он лжет.