Ширак только пожал плечами, словно хотел сказать, что и к ситуации, и к цене надлежит отнестись философски.
Джеральд вручил извозчику его пять франков.
Тот изучил монету и попросил на чай.
— Ах черт! — воскликнул Джеральд и, поскольку мелочи у него не было, расстался еще с двумя франками.
— Да возьмет кто-нибудь этот чертов чемодан? — вопросил Джеральд, словно монарх, гнев которого вот-вот падет на чернь, если она вовремя не опомнится.
Но никто не отозвался, и чемодан пришлось тащить ему самому.
Казалось, в каждой комнате темной и зловонной гостиницы расположилась гогочущая пьяная компания.
— Кровать узка для двоих, — сказала Софья, когда, оставив Ширака внизу, они оказались наедине в маленькой, поганенькой комнатенке.
— Не думаешь ли ты, что кровать для меня? — резко ответил Джеральд.
— Разумеется, спать на ней будешь ты.
А теперь пора поесть.
Пошевеливайся!
III
Наступила ночь.
Софья лежала на узкой кровати с красным пологом.
Тяжелые красные портьеры закрывали окно с грязными кружевными занавесками, но сквозь щели в комнату все-таки пробивались огни с площади.
Доходили сюда с площади и звуки, очень четкие и громкие, так как из-за неспадавшей жары пришлось оставить окно открытым.
Сон не приходил.
Совершенно измученная, Софья потеряла всякую надежду уснуть.
Снова Софья впала в глубокое отчаяние.
Она с ужасом вспоминала обед.
Длинный стол с закругленными концами, хоровод лиц, мрачная и зловонная столовая, свет керосиновых ламп!
За столом сидело не меньше сорока человек.
Почти все они ели отвратительно, чавкали как свиньи, заткнув концы больших грубых салфеток за воротник.
За столом прислуживали толстуха, которая стояла в окне с Джеральдом, и девушка с откровенно бесстыжими повадками.
Обе были грязнули.
Все вокруг было в грязи.
А еда вкусная.
Ширак и Джеральд оба согласились, что еда и вино хороши.
Remarquable! — отозвался Ширак о вине.
Впрочем, Софья не получила удовольствия от обеда.
Она была испугана.
Ее шокировали даже жесты соседей по столу.
Публика собралась самая разномастная по внешнему виду, одни были хорошо, почти элегантно одеты, другие пообносились.
Но все лица, даже самые юные, были бесстыдны, развратны и звероподобны.
Близкое соседство старых мужчин и молоденьких женщин было отвратительно Софье, особенно когда эти парочки целовались, а именно этим они и занимались под конец обеда.
К счастью, Софья сидела между Шираком и Джеральдом.
Это, казалось, ограждало от общего разговора.
Она бы не поняла из беседы ни слова, если бы не присутствие англичанина средних лет, который сидел на противоположном конце стола с молодой шикарной француженкой — эту даму Софья мельком видела прошлой ночью в «Сильвене».
Англичанин, очевидно, пообещал француженке обучить ее английскому языку.
Он медленно и отчетливо переводил ей все, что говорилось, на английский, а она, нелепо кривя рот, повторяла за ним слово за словом.
Благодаря англичанину Софья поняла, что вся беседа посвящена убийствам, казням, преступникам и палачам.
Некоторые присутствующие только и делали, что ездили смотреть на казни.
Они были источником сногсшибательных сплетен и центром общего внимания.
Была там женщина, которая помнила последнее слово каждой жертвы правосудия за последние двадцать лет.
Весь стол так и покатился от истерического смеха, выслушав одну из ее историй.
Как поняла Софья, эта дама рассказала о преступнике, который попросил священника, милосердно пытавшегося своим телом загородить от него гильотину:
«Отойдите в сторону, отец мой.
Я ведь заплатил за то, чтобы на нее полюбоваться».
Так это звучало в пересказе англичанина.