Спустя несколько томительных минут гильотина была собрана целиком, за исключением треугольного стального ножа, поблескивавшего на земле и привлекавшего всеобщее внимание.
Палач указал на нож, двое рабочих подняли его и установили в пазы, после чего подтянули нож к верхушке гильотины.
В наступившей тишине палач не отрываясь смотрел на нож.
Потом он привел в действие механизм, и масса металла, вибрируя, обрушилась вниз с приглушенным стуком.
Несколько слабых возгласов слились воедино, а потом раздался мощный взрыв криков, гиканья и пения.
Нож снова подняли, мгновенно наступило молчание, и снова он полетел вниз, за чем последовал новый взрыв ликования.
Палач удовлетворенно кивнул.
Женщины в окнах восторженно зааплодировали, а жандармам пришлось дать жестокий отпор яростно наседавшей толпе.
Рабочие сняли блузы, накинули куртки, и Софья с неприязнью смотрела, как они цепочкой потянулись к гостинице, а за ними проследовал палач в сюртуке.
IV
Когда по гостинице торжественно прошествовали палач и его команда, двери всех номеров приоткрылись, а постояльцы громко зашушукались.
Софья услышала шаги палача и его подручных на лестнице. На площадке палач замешкался, после чего, судя по всему, направился в какую-то комнату по соседству.
Хлопнула дверь.
Но Софья отчетливо слышала, как палач и подручные переговаривались и как звенели стаканы на подносе.
Из соседних окон до нее доносились голоса, которые выдавали растущее волнение.
Кто говорит, Софье не было видно, а высовываться из окна ей не хотелось.
Над крышами загудел басовитый колокол, отбивавший время — Софья решила, что это, должно быть, часы на соборе.
На углу площади она увидела Джеральда, который оживленно болтал с одной из девушек, раньше гулявших под ручку.
Кто же, недоуменно спросила себя Софья, воспитывал эту девушку, и о чем думали ее родители!
И, почувствовав, что может гордиться собой, Софья испытала высокомерное, безграничное чувство превосходства.
Ее взгляд вновь скользнул по гильотине и задержался на ней.
Грубые красные столбы большой, но примитивной машины, охраняемой жандармами, возвышались над площадью.
Рядом с гильотиной лежали на земле инструменты и открытый ящик.
Запряженная в повозку обессилевшая кляча дремала, едва держась на ногах.
Когда первые солнечные лучи скользнули по крышам и коснулись дымовых труб, Софья заметила, что почти все лампы и свечи уже погашены.
Зрители в окнах зевали, а зевнув, смущенно смеялись.
Кто-то ел, кто-то пил.
Высунувшись из окон, люди перебрасывались замечаниями.
Конные жандармы по-прежнему оттесняли разгоряченную толпу, гудевшую по краям площади.
Софья увидела Ширака, прохаживавшегося в одиночестве.
Джеральд куда-то подевался.
Он не мог уйти с площади.
Может быть, он вернулся в гостиницу и вот-вот зайдет проведать ее и узнать, все ли у нее благополучно.
Почувствовав себя виноватой, Софья бросилась в кровать.
Когда она в последний раз обводила взглядом комнату, здесь стояла тьма; теперь же стало светло, и видна была каждая мелочь.
И все же Софье казалось, что у окна она проспала всего несколько минут.
Софья ждала.
Джеральд не шел.
До нее ясно доносился ровный гул голосов палача и его подручных.
Их комната, подумала она, должно быть, находится в глубине коридора.
Другие звуки в гостинице постепенно стихли.
Прошла вечность, и наконец она услышала, как отворилась дверь и кто-то шепотом, по-французски, отдал приказание, в ответ прозвучало:
«Qui, monsieur», и послышался шум на лестнице.
Палач со своей командой спускался вниз.
«А ты, — раздался сверху голос пьяного англичанина, все того же господина средних лет, который на этот раз переводил слова палача, — а ты возьмешь отрубленную голову».
Послышался гогот, и подруга англичанина, продолжавшая изучение английского языка, повторила:
«А ты восьмешь отрубленный голову».
Снова смех.
Потом в гостинице воцарилась тишина.
Софья подумала: